Стоя у двери «Парящего лебедя» и размышляя об особенностях этого дня, Невилл заметил нищего с ужасной внешностью и жалкой обувью, который потащился в его сторону с угла между Спрайт-стрит и доком. Юноша сразу же отметил, что предчувствие беды и атмосфера тьмы сопровождали этого одинокого странника.

– Тьфу, – сказал Невилл. Он почувствовал, как дрожь, от которой кровь в жилах стыла, поднималась вверх, от ног (в домашних тапочках с монограммой) до поясницы, затем по спине и наконец (хотя все это заняло лишь секунду или две) достигла макушки, где пара прядей волос, словно бриолином уложенные, торчали в разные стороны под углом, бросавшим вызов самой гравитации. Ему захотелось обнять себя, что он и сделал с некоторым смущением.

Невилл вернулся в бар, дожидаться одинокого странника. Однако, спустя время, никто так и не показался в дверном проеме «Парящего лебедя». Юноша осторожно выглянул из-за двери: улица была пуста.

Невилл почесал свои великолепные ноздри пальцем, впитавшим в себя запах никотина, и грандиозно пожал плечами.

– Бывает, – сказал он себе.

– Можно мне стакан воды, пожалуйста? – сказал голос на уровне его локтя.

Только по счастливой случайности Невилл все еще контролировал свой мочевой пузырь.

– Господи, помилуй, – выдохнул он, в шоке поворачиваясь к насмешливому лицу материализовавшегося бродяги.

– Извините, я Вас напугал? – спросило существо с, казалось, искренним беспокойством. – Дурная привычка, пора бы мне это уже контролировать.

К этому времени Невилл вернулся за барную стойку, закрыв проход на щеколду, и дрожащими руками касался то стаканов, то бутылки виски.

– Что Вы хотите?

– Стакан воды, если можно.

– Это не общественный кровавый питьевой фонтанчик, – грубо сказал Невилл. – Это пивная.

– Мои извинения, – сказал бродяга. – Думаю, мы неудачно начали. Возможно, я мог бы выпить пинту чего-нибудь.

Опытным движением запястья Невилл опрокинул остатки виски в рот и указал на ряд эмалированных пивных насосов с серебряными наконечниками.

–Что предпочитаете? – сказал он, и тут в его голосе появилась нотка гордости. – У нас восемь разных элей на выбор. Выбор, который превосходит Джека Лейна на четыре и Нью-Инн – на три. Думаю, «Лебедь» вне конкуренции.

Бродяга, казалось, очарован этим.

–Восемь, да? – он медленно прошел вдоль бара мимо восьми сверкающих наконечников. Его правый указательный палец пробежал по латунному ободу барной стойки и, к ужасу Невилла, оставил след, похожий на след слизняка. Остановившись в конце, он увидел глаза бармена и осознал, что тот невольно сжимал и разжимал кулаки.

– Извините, – сказал бродяга, поднимая палец и с отвращением рассматривая его, – я снова запятнал свою репутацию.

Невилл уже собирался дотянуться до кнобкери[1], когда в дверях появилась дружелюбная и успокаивающая фигура Джима Пули, насвистывающего немелодичную похоронную песнь и постукивающего по правому колену газетой о лошадиных бегах. Джим взобрался на свой любимый изнуренный временем барный стул и радостно обратился к бармену:

–Мне, пожалуйста, большую пинту, Невилл. И доброе утро.

Невилл отвел взгляд от неприглядного бродяги и протянул Джиму Пули бокал чистой воды.


[1]Кнобкери - короткая лёгкая дубина с лёгким шарообразным навершием.