Он закончил разговор, опустил телефон и посмотрел на нее:
— Что случилось? Почему ты дома?

— Мужчина за школой, — начала Харпер и затем комок чего-то — эмоция в материальном виде — застрял у нее в горле.
Он сел рядом и приобнял ее.
— Все хорошо, — сказал он. — Все хорошо.

Давление в ее горле ослабло, и она обрела голос, чтобы продолжить.
— Он был на спортплощадке, шатающийся как пьяный. Потом он упал и загорелся. Он вспыхнул как солома. Полшколы видело это. Площадка видна почти из каждого класса. Я успокаивала шокированных детей весь день.

— Ты должна была сказать мне. Ты должна была рассказать мне по телефону.

Она повернулась к нему и прижалась головой к его груди.
— В спортзале было сорок детей, несколько учителей и сам директор: кто-то плакал, кто-то дрожал, кого-то рвало, а мне казалось, то же вот-вот случится со мной.

— Но не случилось?

— Нет. Я раздавала пакеты с соком. Самая современная антишоковая терапия.

— Ты делала, что могла, — сказал он.
— Ты помогла кто знает скольким детям пережить самый ужасный момент их жизни. Ты ведь знаешь это, правда? Они на всю жизнь запомнят, как ты заботилась о них. И ты делала это, а теперь это позади, и ты здесь, со мной.
На некоторое время она замерла в его объятьях, вдыхая его особенный запах сандалового одеколона и кофе.
— Когда это случилось? — Он выпустил ее, успокаивающе глядя на нее светло-карими глазами.

— На первом уроке.

— Скоро три. Ты ела?

— Серьезно?

— Угу.

— Давай-ка покормлю тебя. Я, правда, не знаю, что в холодильнике. Могу заказать что-нибудь, хочешь?

— Может, просто воды, — сказала она.

— Как насчет вина?

— Даже лучше.

Он поднялся и прошел к небольшому, на шесть бутылок, бару-холодильнику на полке. Глядя на одну бутылку, затем на другую — какое вино может подойти к такому жуткому событию? — он произнес:
—Я полагал, что эта зараза бывает лишь в тех странах, где загрязнение так сильно, что невозможно дышать, а реки — сплошные клоаки. Китай. Россия. Бывшая Коммунистическая Республика Курдистан.

— Рэчел Мэддоу сказала о почти сотне случаев в Детройте. Она говорила об этом вчера вечером.

— Это я и имею в виду. Я думал, такое бывает лишь в отвратительных местах, куда никто не хочет ехать, типа Чернобыля или Детройта. — Пробка хлопнула. — Не понимаю, как носитель этой заразы садится в автобус. Или самолет.

— Может, они опасались изоляции. Мысль быть вдали от тех, кого любишь, ужаснее для многих, чем болезнь. Никто не хочет умирать в одиночестве.

— Ну да, как же. Зачем умирать одному, когда можно в компании? Ничто ведь не скажет о твоей любви больше, чем передача ужасного гребаного смертельного вируса своим родным и близким.
Он понес ей бокал золотистого вина, словно чашу с солнцем.
— Будь я заражен, я бы скорее умер, чем заразил тебя. Зачем подвергать тебя риску. Я думаю, было бы даже легче умереть, зная, что этим я спасу других людей. Не могу представить ничего более безответственного, чем разгуливать с чем-то подобным.

Он подал ей бокал и, передавая, слегка дотронулся до одного из ее пальцев. Это было доброе, _осознанное_ прикосновение; это было лучшее в нём, его интуитивное чувство — просто коснуться пряди волос за ухом или погладить приятный пушок между ее затылком и шеей.
— Трудно подхватить эту заразу? Она передается как грибок ног, верно? До тех пор, пока ты моешь руки и не гуляешь босиком по спортзалу, ты здоров? Эй. _Эй_. Ты не подходила близко к мертвому парню, верно?

— Нет. — Харпер не стала подносить бокал к своему носу и вдыхать французский букет, как учил ее Джейкоб, когда она впервые была с ним, в двадцать три, и была более пьяна им самим, чем даже вином. Она расправилась со своим белым Совиньоном в два глотка.