Он обернулся, опуская трубку.

– Что случилось? Почему ты дома?

– У нас за школой... какой-то человек... – Харпер умолкла. Переживания теснились в горле почти осязаемым комом.

Джейкоб уселся рядом и обнял ее за плечи.

– Ну, ну... Все хорошо.

Горло немного отпустило, голос вернулся.

– Он вышел на спортивную площадку... шатался как пьяный, а потом... потом упал и загорелся. Вспыхнул, как соломенное чучело. Полшколы смотрело, окна классов почти все на той стороне. Я детишек весь день не могла успокоить.

– Что же ты молчала? Я бы не болтал столько по телефону.

Харпер прижалась щекой к его груди.

– В спортзале человек сорок собралось... и учителя, и директор. Кто плачет, кого трясет, других тошнит... а у меня чуть ли не всё разом, едва держусь.

– Но ты же справилась.

– Стала раздавать сок в пакетиках. Такая вот передовая терапия.

– Ты делала все возможное. Помогла куче детишек пройти через самый страшный кошмар в их жизни. Понимаешь? Теперь все кончилось, и я снова с тобой.

Она молчала, замерев в его объятиях и вдыхая привычный аромат сандалового одеколона и кофе.

– Когда это случилось? – Он отстранился, светло-карие глаза смотрели внимательно.

– На первом уроке.

– Дело уже к трем. Пообедала?

– Не-а.

– Мутит?

– Угу.

– Сейчас тебя накормим. Что там у нас в холодильнике? Может, заказать что-нибудь?

– Только воды глотну.

– А вина?

– Пожалуй.

Он поднялся и шагнул к полке с холодильным шкафчиком на шесть бутылок. Окинул их взглядом: что лучше подойдет для пира во время чумы?

– Я думал, такое бывает только в странах, где дышать нечем из-за выбросов, а реки превратились в сточные канавы. В Китае, в России, в Дерьмостане каком-нибудь советском бывшем.

– Рэйчел Мэддоу говорила, в Детройте случаев самовозгорания уже под сотню. Вчера в ночной программе.

– Вот именно – на помойках типа Чернобыля или Детройта, куда никого не заманишь... – Хлопок пробки. – Я вот чего не пойму: как они могут с такой заразой лезть в автобусы и самолёты?

– Наверное, боятся попасть в карантин. Мысль о разлуке с родными и близкими пугает больше, чем сама болезнь. Никто не хочет умирать в одиночестве.

– Уж это точно, в компании куда веселее. Лучший способ признаться в любви – неизлечимая хрень в подарок.

Он протянул ей золотистое вино в бокале, словно кубок чистейшего солнечного света.

– Я бы скорее умер, чем заразил тебя, ни за что не стал бы подвергать риску. Если уж на то пошло, легче наложить на себя руки, но поберечь других. Это кем же надо быть, чтобы разгуливать среди людей, как живая бомба!

Передавая вино, Джейкоб чуть тронул ее пальцы. Только он умел коснуться так мягко, ласково, всегда точно угадывая, когда заправить за ухо выбившуюся прядь, а когда пригладить нежные завитки на затылке.

– А оно вообще легко передается? Вроде грибка на коже? Мыть почаще руки, не разгуливать босиком по спортзалу, и все в порядке?.. Постой-ка, ты ведь не подходила к нему близко, нет?

– Нет.

Она не стала подносить бокал к носу, чтобы оценить французский букет, как учил Джейкоб. Тогда ей было двадцать три, они только что переспали, и любовь пьянила сильнее всех вин на свете. Сейчас Харпер прикончила свой совиньон-блан в два глотка.