Он договорил по телефону, повесил трубку и взглянул на неё.
— Что случилось? Чего дома?
— Там один человек за школой… — начала Харпер, и пережитое тягучим комком застряло в горле.
Он сел рядом, заботливо приобнял.
— Ничего, всё нормально.
Тугой узел в горле ослаб, и она, осторожно нащупывая голос, начала рассказывать.
— Он шатался по игровой площадке, как пьяный. Потом упал и загорелся. Вспыхнул, как солома. Прямо на глазах у ребят. Площадку видно чуть ли не из всех классов. Я весь день приводила детей в чувства, они сильно испугались.
— Надо было сразу сказать. Надо было отобрать у меня телефон.
Она повернулась в его объятиях и прижалась к родной груди.
— У меня там было сорок детей в спортивном зале, несколько коллег и директор. Кто плачет в голос, кто трясётся, будто в ознобе, кого-то тошнит… Я была в таком состоянии, будто вот-вот проделаю это всё зараз.
— Но ты справилась.
— Да. Я раздавала сок, лекарства.
— Ты сделала всё, что могла. Ты знаешь, через какой ужас прошли эти дети. Они на всю жизнь запомнят, что ты была рядом с ними. Ты сделала свою работу, и теперь всё позади, и ты здесь, со мной.
Она апатично затихла в его руках, вдыхая привычный аромат сандала и кофе.
— Когда это случилось? — Он слегка отстранился и глянул своими внимательными, ореховыми глазами.
— В первую смену.
— Почти три часа. Ты хотя бы перекусила?
— Угу.
— И наверняка кое-как?
— Угу.
— Давай-ка тебя накормим. Правда, я не заглядывал в холодильник, но всегда есть доставка.
— Просто воды, — откликнулась Харпер.
— Может, вина?
— Ещё лучше.
Он поднялся и открыл мини-бар с вином. С сомнением поглядывая то на одну бутылку, то на другую (под какое там вино обычно идут смертельно опасные инфекции?), он сказал:
— Я думал, такое бывает только в густонаселённых странах, где нечем дышать, а реки давно превратились в клоаку. Китай. Россия. Вшивая Коммунистическая Республика.
— Рэйчел Мэддоу говорит, в Детройте почти сто случаев. Буквально вчера слышала.
— Вот-вот. Ну, ведь есть же с полсотни мест, куда нормальные люди в жизни не поедут. Типа Чернобыля или Детройта. — Он вытащил пробку. — Я просто не понимаю, зачем больные суются в автобусы и самолёты.
— Их пугает карантин. Многие боятся даже подумать о разлуке с любимыми. Никто не хочет умирать в одиночестве.
— Это уж точно. Куда веселее подыхать толпой. Нет способа лучше выразить свою любовь, чем наградить родных и близких жуткой, смертельной заразой. — Он держал в руках бокал золотистого, словно жидкое солнце, вина. — Я бы ни за что с тобой так не поступил. Ни за что не подвергнул бы тебя риску. Я спокойно умру, зная, что остальные в безопасности. — Он подал ей бокал, легко погладив её пальцы — сердечно, понимающе; он всегда будто седьмым чувством знал, когда заправить за ушко выбившуюся прядку, когда погладить пушок на затылке… — Болезнь вообще как, легко схватить? Это ведь что-то вроде микоза? Мой руки, не ходи босиком по спортзалу, и всё в порядке? Слушай, ты ведь не… Не подходила к трупу?
— Нет.
Харпер даже не сунула нос в бокал, чтобы вдохнуть изысканный букет французского вина, как её учили когда-то. Ей было двадцать три, она была свежа и пьяна не столько вином, сколько Джейкобом. Она прикончила бокал сухого вина в два глотка.