Он попрощался, положил трубку и взглянул на нее:

– Что произошло? Почему ты дома?

– Возле школы мужчина … – произнесла Харпер и запнулась: эмоции, нахлынув, комом застряли в горле.

Он присел рядом и провел по ее спине рукой.

– Все в порядке, – сказал он. – Все хорошо.

Комок в горле исчез, голос вернулся, и она снова смогла заговорить:

– Он был на спортивной площадке, шатался, как пьяный. А потом упал и загорелся. Как солома вспыхнул. Половина школы видела. Почти во всех классах окна выходят на площадку. Я потом полдня детей от шока откачивала.

– Надо было сказать мне. Чтобы я оторвался от телефона.

Он обнял ее; Харпер повернулась и положила голову ему на грудь:

– В какой-то момент со мной в зале было сорок ребят, несколько учителей и директор, одни рыдали, других трясло, третьих тошнило, а мне хотелось проделать все это одновременно.

– Но ты держалась.

– Да. Я раздавала сок. Вот уж лекарство от всех бед, ничего не скажешь.

– Ты делала, что от тебя зависело, – сказал он. – Ты помогла куче ребятишек справиться с самым жутким зрелищем в их жизни, понимаешь? Они запомнят твою заботу на всю жизнь. Вот, что ты сделала, а теперь все позади, и я здесь, с тобой.

Она немного посидела молча в его объятиях, вдыхая такой родной запах сандаловых нот одеколона, смешанный с запахом кофе.

– Когда это случилось? – он разжал руки, ореховые глаза пристально смотрели на нее.

– На первом уроке.

– Скоро три. Ты обедала?

– Мм… угу.

– Голова кружится?

– Угу.

– Тебе нужно поесть. Не знаю, что есть в холодильнике. Давай я что-нибудь закажу?

– Может, просто воды.

– А как насчет вина?

– Еще лучше.

Он встал и подошел к маленькому – на шесть бутылок – холодильнику для вина на полке. Переводя взгляд от одной бутылки к другой (что лучше выпить по случаю смертельно опасной заразы?), сказал:

– Я думал, эта дрянь есть только в странах, где с экологией так плохо, что даже дышать вредно, а реки как сточные канавы. Китай. Россия. Турдистан какой-нибудь.

– Рэйчел Мэддоу сказала, что в Детройте почти сто человек заболело. Вчера, в передаче.

– И я о том же. Думал, болеют в загрязненных дырах, куда нормальный человек не поедет, Чернобыль там, или Детройт, – он открыл бутылку. – Не понимаю, зачем лезть в автобус, если ты заразный. Или на самолет садиться.

– Может, они боятся попасть в карантин. Боязнь больше не увидеться с близкими для многих сильнее, чем страх болезни. Никому не хочется умирать в одиночестве.

– Вот уж точно. Зачем помирать одному, когда можно прихватить с собой еще кого-нибудь? Нет лучше доказательства любви, чем перезаражать родных и близких гребаной смертельной болезнью, – Он подошел, держа в руках бокал, в котором, как чистый солнечный свет, плескалось золотистое вино. – Если б я заболел, предпочел бы умереть, но не заразить тебя. Не подвергнуть тебя опасности. Мне кажется, было бы даже легче уйти из жизни, зная, что этим уберегу других. Как можно быть настолько безответственным, чтобы разгуливать с такой болячкой?

Он протянул ей бокал и погладил ее пальцы. Он умел дотронуться ласково, понимающе; больше всего она любила в нем это свойство, это его интуитивное знание, когда заправить ей за ухо прядь волос или провести пальцами по шее, приглаживая волоски.

– Насколько это вообще заразно? Передается, как грибок, верно? Главное – мыть руки, не ходить в раздевалках босиком, и все в порядке? Постой. Погоди-ка. Ты ведь не подходила близко к мертвому дядьке?

– Нет, – Харпер не нашла в себе сил вдохнуть и оценить аромат французского вина, как Джейкоб научил ее еще когда ей было двадцать три и она пьянела от его близости сильнее, чем от вина. Двумя глотками она осушила бокал.