Договорив, он повесил трубку и посмотрел на неё.

— Что случилось? Почему ты вернулась?

— Там во дворе школы… человек… — начала было Харпер, и тут чувства всей своей массой вдались клином, не дав продолжить.

Джейкоб присел рядом с ней, приобнял.

— Всё хорошо, — утешал он, — всё хорошо.

Удушье отступило, голос вернулся, и она смогла начать заново:

— Он был на школьном дворе, пошатывался точно пьяный. Потом упал и загорелся. Вспыхнул, будто соломенный. Полшколы видело. Площадка почти из каждого класса видна. Дети в ужасе. Весь день оказывала им помощь.

— Надо было сообщить мне. Надо было оторвать меня от телефона.

Он по-прежнему обнимал её. Она повернулась к нему, склонила голову на грудь.

— В какой-то момент в зале было сорок детей, несколько учителей, директор. Одни плакали, других трясло, третьих рвало. А мне хотелось всё сразу.

— Но ты не…

— Нет, я раздавала сок в пакетиках. «Передовая» методика лечения.

— Ты делала, что могла, — сказал он. — Стольким детям ты помогла преодолеть самое ужасное событие в их жизни. Ты же это понимаешь? Они на всю жизнь запомнят, как ты ухаживала за ними. Ты справилась. Теперь всё позади. Теперь ты рядом со мной.

Некоторое время Харпер сидела в объятьях мужа, молча, не шевелясь, вдыхая его особый аромат смеси одеколона с запахом сандалового дерева и кофе.

— Когда это произошло? — Он убрал руки, не отрывая от неё взгляда светло-карих глаз.

— На первом уроке.

— Уже почти три. Ты обедала?

— Не.

— Голова кружится?

— Угу.

— Так… сейчас покормим тебя. Не знаю, что есть в холодильнике. Может, заказать чего-нибудь?

— Может, просто воды? — предложила она.

— Как насчёт вина?

— В самый раз.

Он поднялся, направившись к стоящему на полке небольшому, на шесть бутылок, холодильнику для вина. Поглядел на одну бутылку, другую — какое сочетается со смертельной заразой?

— Я думал, это возможно только в странах, где настолько грязно, что дышать нечем, а реки, как наружная канализация: Китай, Россия, бывшая коммунистическая республика Срачестан.

— Рейчел Мэддоу говорила, что в Детройте выявили почти сотню случаев. Вчера вечером сказала.

— Ну, вот и я о том же. Я думал, это возможно только в отвратных местах, куда никто бы не поехал, типа Чернобыля или Детройта. — Хлопнула пробка. — Не понимаю, зачем те, кто уже заразился, ездят на автобусах, садятся в самолёты?

— Возможно, из опасения подвергнуться изоляции. Мысль о разлуке с родными многих пугает сильнее, нежели болезнь. Никому не хочется умирать в одиночку.

— Это точно. Зачем умирать в одиночку, если можно в компании? Заразить своих родных и близких жуткой чёртовой смертельной болезнью куда как красноречивее всяких слов о любви!

Джейкоб принёс ей бокал золотистого, точно концентрированный солнечный свет, вина.

— Я бы лучше умер, чем заразил тебя или подвергнул опасности, если бы был болен. Наверное, на самом деле мне было бы проще покончить с собой, зная, что делаешь это, чтобы оградить других. А разгуливать всюду с чем-то подобным – просто верх несознательности!

Он подал ей бокал. Передавая, он слегка коснулся её пальца. Это ей больше всего нравилось в нём: нежное, понимающее прикосновение, то, как он подсознательно улавливал, когда стоит заправить прядь волос ей за ухо или пригладить мягкий пушок на затылке.

— Эту дрянь легко подцепить? Она передаётся, как грибок, да? Главное, мыть руки и не ходить босиком по залу – и тогда всё нормально? Эй. Э-эй! Ты же не подходила близко к трупу?

— Нет.

Харпер не стала делать, как научил её Джейкоб: опустить нос в бокал и вдохнуть, чтобы почувствовать букет французского напитка; тогда ей было двадцать три, постельные утехи были в новинку, а любовь пьянила больше, чем вино когда-либо. С «совиньон-блан» она расправилась в два глотка.