Он положил трубку и обернулся к ней.
– Что стряслось? Почему так рано?
– Во дворе был человек… – начала Харпер, но в горле тут же встал комок переживаний, и она не смогла продолжить.
Джейкоб сел вместе с ней на диван и нежно прикоснулся к её спине ладонью.
– Так… Все хорошо…
Харпер почувствовала, как от горла отлегло. Она продолжила:
– К нам на площадку зашел мужчина. Шатался, как поддатый, а потом упал и начал гореть... Сгорел дотла. Полшколы видело, почти отовсюду окна во двор. Весь день детей от шока отводила.
– Что ж ты молчала. Я бы сразу повесил трубку.
Харпер опустила голову ему на грудь. Он обнял её обеими руками.
–В итоге у меня в спортзале сорок детей, несколько учителей, директор. У одного истерика, другого всего колошматит, третьего рвет. А мне хочется всего и сразу!
– Но ты сдержалась.
– Ага. И всех спасла. Соком. Мощнейшее средство. Молодчина я.
– Ты сделала всё, что могла, – успокаивал Джейкоб. – Твои дети – сколько их там у тебя? – они ведь ничего такого раньше не видели, они ведь до смерти перепугались, правда ведь? Да они на всю жизнь запомнят, что ты для них сегодня сделала. Ты справилась, все теперь в прошлом, а сейчас ты здесь, со мной.
Несколько мгновений она безмятежно пребывала в его объятиях, вдыхая аромат его любимых сандаловых духов и кофе.
– Когда это случилось? – он выпустил её из рук и теперь пристально глядел на неё своими светло-карими глазами.
– На первом уроке.
– А скоро три. Ты вообще ела?
– Не-а.
– Голова кружится?
– Ага.
– Ну, давай тебя покормим. Я, правда, не знаю, что там у нас в холодильнике… Давай закажу что-нибудь?
– Лучше просто воды.
– Может вина?
– Отлично.
Он встал, подошел к полке с винным холодильником и стал выбирать бутылку, как будто среди них как раз была одна на случай горящих людей. Он говорил:
– Я думал, эта зараза бывает только там, где дышат бензином и плавают в говне. В Китае там, в России, еще в какой-нибудь коммунистической помойке.
–В Детройте уже почти сто случаев. Вчера передавали.
–Детройт, Чернобыль, я и говорю. Там такое бывает.
Чпокнула пробка. Джейкоб продолжил:
– Но я не понимаю: вот он больной, зачем с этой хренью ещё куда-то едет? Летит даже?
– Может, ему страшно? Страх изоляции от близких для многих сильнее страха смерти. Мы не хотим умирать в одиночестве.
– Ну, правильно. Зачем в одиночестве? Сдохни со мной, любимая.
Джейкоб нёс ей бокал, в котором пылала золотистая жидкость. Он продолжал:
– Лично я лучше бы умер, чем тебя заражать. Даже просто подвергать риску. Я серьёзно, лучше застрелиться, если ты этим спасёшь других. Каким надо быть эгоистом, чтобы так не сделать.
Передавая бокал, он дотронулся до её пальца. Нежно и чутко. Он всегда тонко чувствовал такое: как и в какой момент поправить ей локон, коснуться шеи.
– Как её можно подцепить? Как грибок? Значит, если просто мыть руки и не разгуливать босиком по залу, то… Погоди, стоп. Ты же не подходила близко, к этому?
– Нет, – ответила Харпер и выпила свой совиньон-блан в два глотка. Сегодня ей не хотелось вынюхивать в вине россыпь анжуйских лугов, как учил её когда-то Джейкоб. Тогда ей было двадцать три, они лежали в постели, и он пьянил ее сильнее любого вина. Сегодня другой случай.