Он нажал отбой, положил трубку и поглядел на нее.
— Ты сегодня рано. Что случилось?
— За школой бродил какой-то мужик, — проговорила Харпер и запнулась: эмоции комом встали в горле.
Он усадил ее рядом с собой и положил руку ей на спину.
— Успокойся, — произнес он. — Все хорошо.


Незримая рука отпустила горло, и к ней вернулся голос. Она продолжила.
— Он разгуливал по спортплощадке, шатаясь как пьяный. Затем упал и вспыхнул будто соломенное чучело. Половина школы это наблюдала. Площадку видно почти из всех классов. Я полдня приводила детей в чувство.
— Нужно было просто позвонить. Я бы все бросил и приехал.


Она повернулась и положила голову ему на грудь. Он приобнял ее за плечи.
— В спортзал набилось не меньше сорока детей, не считая учителей и директора. Одни плакали, других трясло, третьих тошнило. Наверно, я выглядела немногим лучше.
— Но ты справилась.
— Ага. Раздавала сок в пакетиках. Лучшее средство от психологического шока.
— Что смогла, то сделала, — возразил он. — Помогла уйме детишек пережить самый большой страх в жизни. Понимаешь, да? Они навсегда запомнят твою заботу. Ты справилась, теперь все в прошлом. Теперь ты здесь, со мной.


Некоторое время она молчала, покоясь в уютной колыбели его рук и вдыхая его неповторимый аромат — сандаловый одеколон и кофе.
— Когда это случилось? — он отстранил девушку и испытующе посмотрел на нее нежно-карими глазами.
— Утром.
— Сейчас уже вечер. Ты обедала?
— Нет...
— Голова кружится?
— Немножко…
— Тебе бы поесть, но в холодильнике хоть шаром покати… Давай, я что-нибудь нам закажу?
— Лучше принеси воды, — отозвалась она.
— Может, вина?
— Было бы чудесно.


Он поднялся, пересек комнату и подошел к небольшому винному кулеру на шесть бутылок, стоявшему на полке. Внимательно изучая содержимое, — интересно, какое вино подают к смертоносной бацилле? — принялся рассуждать вслух.


— Я думал, эта зараза обитает в странах, где не продохнуть от смога, а реки словно сточные канавы. Скажем, Китай, Россия или какая-нибудь бывшая советская социалистическая республика Дурнистан.
— Рэйчел Мэдоу сказала: в Детройте почти сотня таких случаев. Смотрела ее вчера вечером.
— В том-то и дело. Мне казалось, заражена только самая мерзкая глухомань, куда никто не ездит. Какой-нибудь Чернобыль или Детройт, — пробка вылетела с громким хлопком. — Никак не пойму, зачем разносчики заразы лезут в автобусы и самолеты. Что они там забыли?
— Может, боятся попасть под карантин. Расставание с близкими для многих куда страшнее болезни. Кому охота умирать в одиночестве?
— И то верно. Зачем помирать одному? Пусть другие умрут за компанию! Хотите проявить любовь к родственникам? Заразите их смертельной болезнью, черт ее дери! — бокал золотистого вина в его руке казался чашей, полной чистого солнечного света. — Если меня угораздит заболеть, я скорее погибну, чем заражу тебя. Не хочу тобой рисковать. Наверно, умирать не страшно, если спасаешь людей ценой своей жизни. И знаешь, нужно быть совсем безголовым, чтобы шляться по улицам с такой хворью.


Он передал ей бокал, ловко соприкоснувшись с ней пальцами. Он трогал ее нежно и по-настоящему умело; она любила это в нем больше всего — его природное умение непринужденно убрать ей волосы за ухо или приласкать шею, покрытую легким пушком.


– Эта дрянь очень заразная? Передается как грибок стопы, верно? Если хорошо мыть руки и не разгуливать по спортзалу босиком, все будет в порядке? Малыш, ты меня слушаешь? Ты ведь не подходила к мертвецу, да?
– Нет.


В этот раз Харпер не стала подносить бокал к носу и вдыхать ароматный букет французских вин, как учил ее Джейкоб. Тогда ей было двадцать три, и он пьянил ее, недавно познавшую любовь, сильнее любого вина. Два больших глотка, и ее бокал «Совиньон Блан» опустел.