Он завершил разговор, положил телефон и посмотрел на нее.

– Что случилось? Почему ты дома?

– За школой был мужчина, – сказала Харпер, и тут на нее нахлынули эмоции, комом застряв в горле.

Он сел рядом и положил руку на ее спину.

– Все хорошо, – сказал он. – Все хорошо.

Горло отпустило, голос вернулся, и она смогла продолжить.

– Он был на площадке, шатался, как пьяный. Потом упал и загорелся. Сгорел, как соломинка. Полшколы это видело. Почти все окна выходят на площадку. Я весь день помогала детям оправиться от шока.

– Надо было сказать мне. Сказать, чтобы я бросил трубку.

Она повернулась и положила голову на его грудь, и он обнял ее.

– Меня одновременно ждали сорок детей в спортзале, и несколько учителей, и директор, кто-то плакал, кто-то дрожал, кого-то стошнило, а я готова была сделать и то, и другое, и третье.

– Но не сделала.

– Нет. Я раздавала коробки с соком. Передовые медицинские технологии, вот так-то.

– Ты сделала, что смогла, – сказал он. – Ты помогла бог знает скольким детям справиться с самым ужасным, что они видели в своей жизни. Ты же это понимаешь? И они на всю жизнь запомнят, как ты заботилась о них. Ты это сделала, и теперь все позади, а ты здесь, со мной.

Некоторое время она тихо, неподвижно лежала в его объятиях, вдыхая его особый аромат: кофе и одеколон с запахом сандалового дерева.

– Когда это случилось?

Он отстранился, внимательно посмотрел на нее глазами цвета миндаля.

– Во время первого урока.

– А уже четвертый час. Ты обедала?

– Не-а.

– Немного не в себе?

– М-м.

– Давай-ка поедим. Не знаю только, что в холодильнике. Могу что-нибудь заказать.

– Просто воды, – попросила она.

– Может, вина?

– Еще лучше.

Он подошел к полке, на которой стоял холодильник с шестью ячейками для вина. Взглянул на одну бутылку, на другую – какое вино подходит к смертельной инфекции? – и сказал:

– Я думал, это происходит только в странах с загрязненной средой, где еле дышишь, и реки что канализация. Китай. Россия. Бывшая Коммунистическая Республика Турдистан.

– Рейчел Мэддоу сказала, что в Детройте зафиксированы сотни случаев. Она вчера об этом рассказывала.

– Об этом я и говорю. Я думал, такое только в грязных местах, куда никто не стремится: в Чернобыле или Детройте. – Пробка выскочила. – Не понимаю, зачем зараженным садиться на автобус. Или на самолет.

– Может, они испугались карантина. Перспектива быть отрезанными от любимых страшнее, чем возможность заразить множество людей. Никто не хочет умирать в одиночестве.

– Действительно. Зачем умирать одному, когда можно вместе? Черт, ведь заразить близких смертельной болезнью – лучший способ сказать «Я люблю вас». – Он подал бокал золотистого вина – точно чистый солнечный свет. – Если бы я заболел, то скорее бы умер, чем заразил тебя. Я бы не рисковал. Вообще-то, проще закончить жизнь, зная, что спасаешь других. Ходить среди людей с этой заразой – верх наплевательства.

Он передал ей бокал, дотронувшись до ее пальца, по-доброму, знакомо. Это его лучшая черта – он чувствовал, когда нужно ее коснуться: убрать прядку за ухо или пригладить волоски на шее.

– Насколько легко это подхватить? Как грибок? Просто мой руки, не ходи босиком в спортзале – и все будет хорошо? Подожди-ка. Ты же не подходила к тому погибшему?

– Нет.

Харпер даже не вдохнула аромат французского вина, как учил ее Джейкоб, еще когда она была молода, хорошо сложена и пьяна им больше, чем когда-либо была пьяна вином. Она опустошила бокал совиньон блан в два глотка.