Он закончил разговор, опустил телефонную трубку и посмотрел на Харпер.

— Что стряслось? Почему ты дома?

— Человек на заднем дворе школы… — начала она и неожиданно замолчала, словно ощутив в горле комок, не дававший договорить.

Он сел рядом и положил руку ей на спину.

— Ну-ну, — произнес он. — Успокойся...

Спазм, сдавивший горло Харпер, ослаб, она вновь обрела дар речи и нашла в себе силы продолжить рассказ.

— Он был на детской площадке. Шатался по ней, как пьяный. А потом упал и загорелся. Сгорел как соломенная кукла. И все это на глазах половины школы. Детскую площадку ведь видно почти из каждого окна. Весь день я пыталась хоть как-то успокоить детей.

— Почему ты не сказала мне сразу? Нужно было оторвать меня от телефона...

Она повернулась к Джейкобу и положила голову ему на грудь, оставаясь в его объятиях.

— В итоге я оказалась в спортзале с сорока детьми, несколькими учителями и директором... Кто-то плакал, кого-то бил озноб, кого-то рвало. А я чувствовала себя так, будто со мной вот-вот случится все сразу.

— Но ведь не случилось?

— Нет. Я раздавала всем сок. Похоже, лучшего лекарства от стресса еще не изобрели.

— Ты сделала все, что могла. — сказал он. — Ты помогла целой ораве детей пережить самый страшный день в их жизни. Ты ведь понимаешь это? Они будут помнить твою заботу до конца дней. Ты все сделала правильно, а главное — все уже позади, я рядом с тобой.

Она замолчала, неподвижно сидя в его объятиях, вдыхая особенный аромат сандалового дерева и кофе, всегда окружавший его.

— Когда это произошло? — он отстранил Харпер, его светло-карие глаза теперь пристально смотрели на ее.

— На первом уроке.

— Уже почти три. Ты обедала?

— Нет...

— Было не до этого?

— Да...

— Давай-ка покормим тебя. Не знаю, есть ли что-то в холодильнике. Хочешь, закажу нам что-нибудь?

— Воды, — попросила она.

— Может быть, вина?

— Годится.

Джейкоб поднялся и прошел в другой конец комнаты к небольшому винному холодильнику на шесть бутылок. Он внимательно изучил сначала одну этикетку, за ней другую. Затем спросил:

— Какое вино принято подавать к смертельно опасной инфекции?.. Я был уверен, что эта дрянь существует только в тех странах, где уровень загрязнения настолько высок, что дышать воздухом уже невозможно, а реки превратились в сточные канавы. В Китае. В России. В бывшей Коммунистической Республике Турдистана.

— Рейчел Меддоу говорит, что в Детройте зарегистрировано уже почти сто случаев. Она рассказывала об этом вчера вечером.

— Об этом и речь. Я думал, что такое происходит только в поганых местах, куда никто добровольно не поедет. Чернобыль, Детройт… — Его перебил хлопок выскочившей пробки. — Не понимаю, как те, кто уже заражен, вообще осмеливаются сесть в автобус. Или в самолет.

— Наверное, они боятся карантина. Для многих мысль о том, что их разлучат с близкими, страшнее самой болезни. Никому не хочется умирать в одиночестве.

— И правда. Зачем умирать одному, если можно прихватить на тот свет еще кого-нибудь? Заразить самых дорогих сердцу людей чудовищным смертельным заболеванием… Отличный способ доказать свою любовь, черт возьми.

Он вернулся, неся бокал золотистого вина, словно кубок, наполненный расплавленным солнцем.

— Вот если бы я был болен, я бы предпочел умереть, только бы не заразить тебя. Только бы не подвергать тебя такой опасности. На самом деле, умирать было бы даже легче, если бы я знал, что благодаря моему решению всем остальным ничто не угрожает. Не могу представить себе ничего более безответственного, чем расхаживать по улицам, зная, что можешь кого-то заразить.

Он передал ей бокал, легонько погладив ее палец. Его прикосновения всегда отличались заботой и удивительной своевременностью. Именно это ей и нравилось в Джейкобе больше всего. Он точно знал, в какой момент отвести за ухо непослушную прядь ее волос, в какой момент нежно погладить по затылку.

— Насколько легко подхватить эту заразу? Она ведь передается, как грибок стопы, да? То есть, если мыть руки и не расхаживать по спортзалу босиком, ты в безопасности? Послушай. Послушай… Ты ведь не подходила близко к этому парню?

— Нет. — Харпер не стала подносить бокал к лицу, чтобы насладиться французским букетом, как учил ее когда-то Джейкоб. Ей тогда было всего двадцать три, и любовь к нему пьянила сильнее, чем самое изысканное вино. В этот раз она уничтожила свой Совиньон-блан в два глотка.