Он опустил трубку и посмотрел на неё.

– Что случилось? Почему ты уже дома?

– Мужчина. За школой, — начала Харпер и почувствовала, как к горлу подкатил ком. Джейкоб сел рядом и положил руку ей на плечо.

– Всё в порядке, всё хорошо.

Ощущение в горле ослабло, и к ней вернулся дар речи – теперь она могла начать сначала.

– Он был на детской площадке, шатался как пьяный, а потом рухнул и загорелся. Вспыхнул, как солома. И всё это на глазах у половины школы — площадку видно почти из каждого класса. Я весь день ухаживала за детьми пострадавшими от шока.

– Ты должна была сказать, чтобы я слез с телефона!

Она повернулась и положила голову ему на грудь. Он обнял её.

– В какой-то момент у меня в зале было человек сорок детей, несколько учителей, директор: одни плакали, других трясло, кого-то рвало. А мне казалось, что меня вот-вот пробьёт на все вместе.

– Ты сдержалась.

– Ага. Я раздавала сок в пакетиках — новейшее достижение медицины в области оказания первой помощи.

– Ты делала то, что было в твоих силах. Ты помогла, бог знает скольким детям пройти сквозь самое страшное, что они могли увидеть в своей жизни. Ты это хоть понимаешь? Они до конца жизни будут помнить, как ты была с ними в те минуты. И ты справилась, и всё уже позади, и сейчас ты здесь, со мной.

Какое-то время она не двигалась. Молчала, ощущая этот его неповторимый запах — смесь одеколона с ароматом сандала и кофе.

– Когда это случилось? — он отстранился и внимательно посмотрел на неё своими светло-карими глазами.

– На первом уроке.

– Скоро уже три часа. Обедала?

– Не-а.

– Голова кружится?

– Угу.

– Надо тебя покормить. Уж не знаю, что там в холодильнике осталось. Могу заказать нам что-нибудь.

– Можно просто воды?

– Может вина?

– О, давай.

Он встал и подошёл к полке, на которой стоял небольшой винный шкаф на шесть бутылок. Прикидывая, какое вино предпочтительнее в разгар смертоносной эпидемии, он переводил взгляд с одной бутылки на другую.

– Я думал, это дрянь встречается только в странах, где воздух такой, что не продохнёшь, а реки превратились в сточные канавы: Китай, Россия, или там какой-нибудь Говностан.

– Вчера вечером, Рэйчел Мэддоу говорила, что в Детройте зафиксировали чуть ли не сотню подобных случаев.

– Ну, так и я о том же. Я думал, что такое бывает только в таких местах, куда никто даже ехать не хочет — типа Чернобыля, или там Детройта.

Пробка хлопнула.

– Вообще не понимаю, зачем лезть в автобус или самолёт, если ты заразный?

– Наверное, они боятся карантина. Сама идея того, что тебя изолируют от тех, кого ты любишь, страшнее, чем опасность заразить кучу людей. Кому хочется умирать в одиночестве?

– Ну да, к чему отправляться на тот свет в одиночку, когда можно прихватить с собой компанию? Разве есть лучший способ признаться своим дорогим и близким в любви, чем заразить их ужасной, блин, смертельной инфекцией?!

Он поднёс ей бокал вина — золотистого, словно солнечный свет.

– Если бы я заразился, я скорее бы умер, чем подверг риску тебя. Думаю, умирать легче, когда сознаешь, что этим ты спасаешь чью-то жизнь. Что может быть более безответственным, чем разгуливать с заразой?!

Он передал ей бокал, коснувшись невзначай её пальца. Нежность его касаний, интуиция этих умных, опытных рук, умевших в нужный момент отвести за ухо выбившуюся прядку, огладить нежный пушок на её затылке — это было, пожалуй, его лучшей чертой.

– Кстати, а насколько это заразно? Это что-то типа грибка, да? Если руки мыть и босиком по залу не расхаживать, то ты в безопасности, правильно? Так, погоди, погоди, ты же к самому трупу близко не подходила, надеюсь?

– Нет.

Сейчас ей было не до того чтобы смаковать вино по всем правилам, которым Джейкоб когда-то учил её — двадцатидвухлетнюю, освежённую близостью, опьянённую им так, как не может вскружить голову никакое вино. Она разделалась со своим совиньон-блан в два глотка.