Закончив телефонный разговор, он обернулся к ней.


— Что ты здесь делаешь? Случилось что-то?


— Какой-то человек там, за школой, — начала было Харпер, и вдруг пережитое словно бы материализовалось и стало комом в горле.


Он сел рядом и обвил ее рукой, приговаривая:


— Все в порядке. Все хорошо.


Сдавленное горло отпустило, вернулась способность дышать и говорить.


— Он ходил по спортплощадке. Шатался, как пьяный. А потом упал и загорелся. Вспыхнул, как солома. На глазах у половины школы. Почти все окна выходят на спортплощадку... Я полдня успокаивала детей.


— Почему ты не сказала мне? Я бы отделался от всех этих звонков!


Он обнимал Харпер. Она придвинулась ближе и положила голову ему на грудь.


— И вот я в спортзале, а там сорок детей с несколькими учителями и директором. Кто-то плачет, кого-то трясет или тошнит — а у меня такое ощущение, будто меня одновременно и колотит, и выворачивает, и слезы душат.


— Но ты держалась.


— Я раздавала современнейшие лекарства — пакетики с соком.


— Ты сделала все что могла. Бог знает, столько детей без твоей поддержки не справились бы. Они такого ужаса никогда не видели и не увидят. Ты молодец. Не забывай об этом, ладно? Они всю свою жизнь будут вспоминать, как ты ухаживала за ними. Ты выдержала. А теперь все позади, ты со мной.


Какое-то время Харпер молча и неподвижно сидела в его объятиях, вдыхая особенный запах — смесь кофе и сандалового одеколона.


Затем он отстранился, внимательно глядя на нее своими светло-карими глазами.


— Когда это произошло?


— В первую смену.


— А сейчас почти три. Ты обедала?


— Ага.


— Но голова, наверное, кружится?


— Ага.


— Нужно тебя накормить. Так, в холодильник я не заглядывал. Наверное, лучше что-нибудь заказать.


— Мне бы просто воды, — сказала Харпер.


— Может, вина?


— Да, пожалуй.


Он встал и подошел к миниатюрному холодильнику на шесть бутылок. Разглядывая этикетки одну за другой — каким вином оттенить смертельную заразу? — он задумчиво произнес:


— Мне казалось, такое случается лишь в каком-нибудь Китае, или России, или бывшей Турдистанской Коммунистической Республике. Там, где все насквозь отравлено. Где в воздухе носится столько всякий дряни, что вдохнуть невозможно, а вместо рек — сточные канавы.


— Рэйчел Мэддоу вчера в вечернем выпуске говорила, что в Детройте почти сотня случаев.


— Я как раз об этом! Я думал, это затронуло лишь всякие помойки, на которые никто по доброй воле не сунется, вроде Чернобыля и Детройта.


Хлопнула пробка.


— Не понимаю, — продолжал он, — зачем носителям этой заразы понадобилось переться на автобус или самолет.


— Может быть, они боялись карантина. Ведь их бы тогда разлучили с близкими, а мысль об этом для многих страшнее болезни. Умирать в одиночестве никому не хочется.


— Конечно! Зачем умирать в одиночестве? Лучше прихватить с собой кого-нибудь. Заразить близких и дорогих людей ужасной смертельной болезнью — лучший, бляха, способ показать им свою любовь!


Он подошел к ней с бокалом вина — золотистого, словно жидкий солнечный свет.


— Если бы я подцепил эту дрянь, то скорее умер бы, чем заразил тебя. Я бы ни в коем случае не подверг тебя опасности. Честное слово, думаю, что без колебаний покончил бы с собой, зная, что это защитит других. Шляться среди людей, когда носишь в себе вот такое — ничего более безответственного и представить себе нельзя.


Передавая бокал, он погладил ее пальцы. Ласковое прикосновение. Умные руки. Харпер больше всего нравилось в нем как раз это безошибочное чутье — он выбирал идеальный момент, чтобы заправить непокорный локон ей за ухо или пригладить вставший дыбом пушок на затылке.


— Эта зараза передается примерно так, как грибок? Если мыть руки и не ходить по спортзалу босиком, то грибок не подцепишь. Так и здесь, правильно? Кстати, дорогая! Ты меня слушаешь? Ты ведь не подходила к тому покойнику?


— Нет.


Когда-то Джейкоб учил ее пить французское вино, смакуя букет. Ей было двадцать три года, тело недавно познало любовь. Никакое вино с тех пор не опьяняло ее сильнее, чем Джейкоб. А теперь, даже не пытаясь оценить аромат «Совиньон Блан», она двумя глотками осушила бокал.