Закончив разговор, он опустил телефон и посмотрел на Харпер.

— Что случилось? Почему ты так рано?

— Мужчина за школой, — она не могла говорить дальше — от волнения перехватило горло.

Он сел рядом и погладил её по спине:

— Что с тобой? Что-то случилось?

Волнение отступило, голос вернулся, и Харпер смогла продолжить.

— Он пришёл на спортивную площадку. Его шатало из стороны в сторону, как пьяного, а затем он упал и загорелся, он горел как сухая солома. Всё это видела половина школы – большая часть классов выходит окнами на площадку. Дети страшно испугались, и остаток дня, ушёл на то, чтоб их успокоить.

— Чтож ты сразу не сказала? Я бы прервал разговор.

Харпер повернулась и приникла головой к его груди.

— Представь, в один момент на моих руках оказались сорок детей, несколько учителей и директор школы. Кто плакал, кто дрожал, кого тошнило, а мне казалось, что это меня мутит, что я дрожу и плачу.

— Но ты справилась.

— Как могла. Раздавала баночки сока — передовое средство терапии.

— Ты делала то, что в твоих силах. Кто знает, возможно, ты помогла детям пережить самое страшное событие в жизни. Так ведь? Они всегда будут вспоминать твою поддержку. Ты позаботилась о них, теперь уже всё позади, ты здесь и мы вместе.

Ненадолго она затихла в его объятиях, от которых пахло крепким кофе и одеколоном с ароматом сандалового дерева.

— Когда это случилось? — он отпустил её из объятий, но не отвёл взгляда светло-карих глаз, по цвету напоминавших миндаль.

— На первом уроке.

— Сейчас уже почти три. Ты обедала?

— Н-нет.

— Голова кружится?

— Угу.

— Давай-ка, накормим тебя. Посмотрим, что есть в холодильнике. Или заказать что-нибудь?

— Просто воды, — ответила она.

— А, может, вина?

— Даже лучше.

Он подошёл к полке, где стоял небольшой, на шесть бутылок, холодильник для вина. Перебирая бутылки одну за другой (какое вино сочеталось бы гармонично с разговором о смертельной инфекции), он сказал:

— Думал, такое возможно только в Китае или России, или в бывшем коммунистическом Туркестане, где воздух настолько грязный, что им дышать нельзя и, где реки превратили в сточные канавы.

— Вчера вечером Рейчел Мэдоу сказала, что в Детройте произошло около сотни подобных случаев.

— И я о том же. Думал, такое случается только на загрязнённых территориях, куда никто не ездит — в Чернобыле или Детройте. — Пробка со звуком выскочила. — Не понимаю, почему заражённый человек садится в автобус. Или в самолёт.

— Наверное, боится изоляции. Страх быть разлучённым с любимыми, оказывается сильнее страха заразить других людей. Никто не хочет умирать в одиночестве.

— Это точно. Зачем умирать одному, если можно прихватить с собой компанию. Ничтожество говорит: «Я люблю тебя», и, возможно, в тот самый момент, передаёт чертову инфекцию самому родному и близкому человеку.

Он подал ей бокал золотистого вина, сияющего как чистый солнечный свет.

— Если бы я заразился, то предпочёл бы умереть, чем тебя подвергнуть риску. Думаю, мне было бы легче расставаться с жизнью, зная, что так я спасу других. Не представляю, что может быть безответственней, чем заразным слоняться среди людей.

Передавая стакан, он легонько коснулся её пальца — такое ласковое, целительное прикосновение. Интуиция — его лучшее качество, он всегда знал, когда заправить ей прядку волос за ухо или погладить по голове, чтобы успокоить.

— Как можно подхватить эту заразу? Как микоз? Пока регулярно моешь руки и не ходишь босиком в спортзале — ты в порядке, так? Эй. Эй! Ты же не подходила близко к этому мертвецу?

— Нет, — Харпер и не подумала поднести бокал к носу, чтобы вдохнуть французский букет и насладиться, как учил её Якоб, когда ей было двадцать три и всё только начиналось, и она была пьяна им, больше, чем когда-либо вином. В два глотка она осушила бокал белого.