Закончив говорить, он опустил трубку и, наконец, бросил на неё взгляд.

Что случилось? Почему ты дома?

— У нас за школой один человек, — начала рассказывать Харпер, но что-то жёсткое — как будто эмоции внезапно превратились в ком — застряло в её горле.

Он сел рядом, ласково погладил по спине.
— Ну, ничего, — сказал он, — ничего.

Комок, мешавший дышать, постепенно обмяк, она заговорила снова.

— Он шатался, как пьяный. Забрёл на спортплощадку, упал и вспыхнул. Сгорел дотла, как соломенный, прямо на глазах у половины школы — площадка видна почти изо всех классных комнат. Весь остаток дня пришлось возиться с перепуганными детишками.

— Надо было сразу сказать, я тут же бросил бы телефон.

Она приникла к нему, положила голову на грудь.

— Был момент, когда у меня в спортзале оказалось сразу сорок детей, несколько преподавателей и директор. Одни плакали, другие тряслись со страха, некоторых тошнило. А я чувствовала себя так, будто вот-вот к ним всем присоединюсь.

— Но обошлось же.

— Да. Раздавала коробочки с соком. Крутое современное лекарство.

— Ты делала, что могла, была рядом со всеми этими детьми в такой ужасный момент. Они же ничего страшнее в жизни не видели, понимаешь? Теперь до конца своих дней станут помнить, как ты о них заботилась. Ты справилась, всё прошло, я с тобой.

Она ненадолго затихла в кольце его рук, жадно вдыхая запах сандалового одеколона и кофе, его особенный запах.

— Когда это случилось? — он отстранился и теперь пристально смотрел на неё светло-карими, как миндалины, глазами.

— Шёл первый урок.

— Уже почти три. Обедала?

— Ммм... нет.

— Голова кружится?

— Чуть-чуть.

— Давай-ка, поешь чего-нибудь. Правда, не знаю, что найдётся в холодильнике. Может, стоит заказать.

— Мне просто воды, — сказала она.

— А как насчёт вина?

— Пожалуй, даже лучше.

Он поднялся, подошёл к полке с маленьким, на шесть бутылок, винным холодильником, посмотрел на одну бутылку, на другую, выбирая, какое вино лучше подходит к смертельной болезни.

— Мне казалось, такая пакость может случиться только в очень грязной стране, где дышать давно нечем, а реки превратились в канализационные стоки — Китай или Россия, или ещё какой бывший коммунистический дерьмостан.

— Рейчел Медоу сказала, в Детройте уже почти сотня таких случаев. В новостях про это говорили, прошлой ночью.

— Вот и я о том же. Думал, это творится в таких отвратных местах, куда по доброй воле никто и не сунется, вроде Чернобыля или Детройта. — Хлопнула выскочившая пробка. — Не понимаю, как так можно — заразиться, и поехать на автобусе. Или сесть в самолёт.

— Ну, должно быть, они боятся попасть в карантин. Думать о разлуке с любимым страшнее, чем о том, что из-за тебя куча людей заболеет. Умирать в одиночестве никому не хочется.

— Ага, точно, зачем помирать одному, если можно в компании? Лучший способ сказать что любишь — передать родным и близким эту проклятую болезнь, — он протянул ей бокал золотистого вина, как кубок с чистым солнечным светом. — Если подхвачу это — скорей умру, рисковать тобой не стану. Покончу с жизнью, только бы знать, что ты в безопасности. Просто свинство — разносить такую заразу.

Передавая бокал, он легко коснулся её пальцев — такой знакомый, сочувственный жест. Именно это она любила в нём больше всего — он всегда интуитивно знал, когда заправить ей за ушко прядь волос или нежно погладить лёгкий пушок на затылке.

— Слушай, а эту дрянь легко подхватить? Она же передаётся как грибок стопы, да? То есть, пока моешь руки и не ходишь в спортзале босиком, всё в порядке? Ну, успокойся... а ты не подходила к тому мёртвому парню?

— Не подходила.
Харпер даже не потрудилась сунуть нос в бокал, чтобы ощутить букет французского вина, как учил Джейкоб, когда они только что сблизились, когда ей было двадцать три, и она пьянела от любви к нему куда сильнее, чем от вина. Она просто выпила свой совиньон блан в два глотка.