Он повесил трубку и посмотрел на нее:
— Что случилось? Почему ты рано?
— Сегодня в школу пришел человек, — выдавила Харпер, прежде чем пережитый ужас комом застрял в горле.
Он сел рядом и обнял ее.
— Все хорошо, — сказал он. — Ты дома.
Тиски на горле ослабли, и голос вернулся к ней:
— Он бродил по площадке, шатаясь, будто пьяный. А потом упал и загорелся. Вспыхнул, словно соломенный. На глазах у половины детей. Площадку видно почти из любого кабинета. Я весь день помогала детям оправиться от шока.
— Тебе следовало сразу сказать мне. Я бы повесил трубку.
Она повернулась к нему и положила голову на грудь, успокаиваясь в объятиях.
— В какой-то момент в зале оказалось сразу сорок детей и лишь несколько учителей да директор. Одни дети плакали, другие тряслись, третьих рвало. А меня одновременно и трясло, и тошнило, и подмывало разреветься.
— Но ты справилась.
— Да. Я раздавала сок. Вот оно — новейшее лекарство.
— Ты сделала все, что смогла — ответил он. — Ты помогла куче детей пережить возможно самое страшное зрелище в их жизни. Ты же понимаешь это, верно? Они навсегда запомнят твою заботу. Ты справилась, все позади, сейчас ты со мной.
Какое-то время она неподвижно лежала в его объятиях, вдыхая привычные запахи сандала и кофе.
— Когда все произошло? — он опустил руки и внимательно посмотрел на нее светло-карими глазами.
— На первом уроке.
— Уже почти три. Ты обедала?
— Неа.
— Голова кружится?
— Ага.
— Надо тебя покормить. Не знаю, что найдется в холодильнике. Я могу заказать что-нибудь.
— Можно воды? — спросила она.
— А как насчет вина?
— Да, даже лучше.
Он встал и подошел к небольшому винному холодильнику напротив. Разглядывая бутылки и пытаясь определить, что лучше пить после столкновения со смертельно опасной инфекцией, он сказал:
— Я думал, так бывает только в странах, где воздух настолько грязный, что невозможно дышать, а реки похожи на канализацию. В Китае. В России. В Карагандинской Советской Социалистической Республике.
— Рейчел Мэдоу сказала, что в Детройте было почти сто случаев. Мы вчера как раз обсуждали.
— Об этом я и говорю. Я думал, что такое может произойти только в дыре вроде Чернобыля и Детройта, — он открыл бутылку. — Не понимаю, зачем забираться в автобус или самолет, если ты инфицирован.
— Может, они боялись, что их изолируют. Многие гораздо больше боятся оказаться вдали от любимых, чем заразить остальных. Никто не хочет умереть в одиночестве.
— Это точно. Зачем умирать одному, если можно утащить с собой еще кого-то? Ведь лучший способ сказать родным «я люблю тебя» — передать им смертельную заразу. — Он протянул ей бокал золотистого, словно сжиженный солнечный свет, вина: — Заболей я, лучше бы умер, чем передал это тебе. Чем подверг тебя опасности. Гораздо проще умереть зная, что это спасет других. Как же безответственно бродить по улицам вот так.
Передавая бокал, он прикоснулся к ее ладони. Его руки были удивительно чуткими, они словно знали: знали, как завести выбившуюся прядь ей за ухо или как прикоснуться к шее; это в нем нравилось ей больше всего.
— Насколько легко подхватить эту заразу? Она же как грибок стопы, верно? Если ты не забыла помыть руки и не разгуливала по залу босиком, тебе ничего не грозит? Эй. Эй. Ты же не подходила к сгоревшему парню, да?
— Да, — Харпер не удосужилась вдохнуть французский букет, как учил Джейкоб в ее неоперившиеся двадцать три, когда любовь к нему пьянила больше, чем вино. Она осушила бокал в два глотка.