Джейкоб положил трубку и посмотрел на неё:


– Что случилось? Почему ты дома?


– За школой был человек... – сказала Харпер, и вдруг у неё перехватило дыхание, как будто её эмоции обрели форму и встали комом в горле.


– Ну-ну, ты чего? – он сел рядом и положил руку ей на спину.


Она немного успокоилась и начала заново:


– Он бродил по детской площадке, шатаясь, как пьяный, а потом упал и загорелся. Вспыхнул, как соломенный. Полшколы это видело. У них там почти все окна выходят на площадку. Дети были в таком стрессе, я весь день оказывала им помощь.


– Надо было сказать мне. Надо было сказать, чтобы я повесил трубку.


Она положила голову ему на грудь, и он обнял её.


– В какой-то момент в спортзале собралось сорок детей, несколько учителей и директор. Кто-то плакал, кто-то дрожал, кого-то рвало, а мне казалось, что со мной происходит и первое, и второе, и третье.


– Но на самом деле нет?


– Нет. Я раздавала сок. Такой вот суперсовременный метод лечения.


– Ты делала, что могла, – сказал он. – Бог знает, сколько детей увидели самую страшную вещь в своей жизни, и ты помогла им это пережить. Ты и сама это знаешь. Они до конца своих дней будут помнить, как ты о них заботилась. Ты справилась, всё позади, и теперь ты тут, со мной.


Она замерла в его объятиях и сидела так какое-то время, вдыхая его запах – от него пахло кофе и одеколоном с ароматом сандалового дерева.


Он отстранился и спросил, не спуская с неё светло-карих глаз:


– Когда это было?


– На первом уроке.


– Уже почти три. Ты обедала?


– Нет.


– Голова кружится?


– Угу.


–Тебе надо поесть. Не знаю, что осталось в холодильнике. Могу заказать нам что-нибудь.


– Мне бы просто воды.


– Может, вина?


– Да, лучше вина.


Он подошел к небольшому винному холодильнику на шесть бутылок. Изучил одну, потом другую – что подают к смертельной эпидемии? – и сказал:


– Я думал, эта зараза водится только в странах, где дышать нечем от смога, а вместо рек – сточные канавы. Ну, там, в Китае. России. Бывшей Коммунистической Республике Турдистана.


– Рэйчел Мэддоу сказала, что в Детройте почти сотня жертв. Она говорила об этом вчера вечером.


– Вот и я об этом. Я думал, эту дрянь можно подцепить только в какой-нибудь грязной дыре, куда по своей воле не поедешь, вроде Чернобыля или Детройта, – пробка с хлопком выскочила из бутылки. – Не понимаю, зачем садиться в автобус или самолет, если знаешь, что болен.


– Может, заражённые боятся карантина? Для многих расставание с близкими страшнее болезни. Никто не хочет умирать в одиночестве.


– Ну, конечно, зачем умирать одному, когда можно прихватить кого-то с собой! Хочешь показать близким, как сильно ты их любишь? Зарази их долбаной смертельной болезнью! – он принёс ей белого вина, которое сияло в бокале так, как будто он был наполнен солнечным светом. – Я бы скорее умер, чем заразил тебя. Чем подверг тебя риску. Да мне было бы проще покончить с собой, если бы я знал, что это защитит других. Не представляю, что может быть безответственнее, чем разносить эту заразу, – он отдал ей бокал, легонько коснувшись её пальца. От его прикосновения веяло добротой, пониманием; больше всего Харпер нравилось в нём именно это: то, как он угадывал момент, чтобы убрать прядь волос с её лица или поправить сбившийся воротник. – Насколько вообще это заразно? Эта гадость ведь передаётся как грибок, верно? Мой руки и не ходи босиком в общественных местах, и все будет в порядке, да? Подожди-ка. Ты ведь не приближалась к тому парню?


– Нет, – Харпер не стала вдыхать аромат вина, чтобы насладиться его букетом, как учил её Джейкоб, когда ей было двадцать три, она была молода, неопытна и пьяна от любви так, как никогда не была пьяна от вина. Так что она просто осушила бокал совиньон-блан в два больших глотка.