Он нажал «отбой», опустил телефон и взглянул на неё.

– Что случилось? Почему ты не в школе?

– Там был человек, – сказала Харпер, и слова встали клином у неё в горле.

Он сел рядом с ней, погладил по спине.

– Ну что ты, – сказал он мягко. – Успокойся.

Удушье отпустило, и к Харпер вернулся голос. Она начала снова:

– Он был на спортплощадке, бродил там, как пьяный. А потом упал на землю и загорелся. Вспыхнул, как солома. Полшколы это видело. Спортплощадку видно почти из каждого окна. Я весь день успокаивала детей.

– Что же ты сразу не сказала? Надо было отобрать у меня телефон.

Он обнял её. Харпер опустила голову ему на грудь.

– В спортзал набралось сорок человек детей, и учителя, и директор, кто-то плакал, кого-то трясло, некоторых тошнило, а меня и трясло, и тошнило, и я вопила бы, если б могла.

– Но было нельзя.

– Нет. Я раздавала сок. Лучшее лекарство от истерики.

– Ты делала что могла, – сказал он. – У тебя на руках было бог знает сколько детей, которые пережили самый страшный день в своей жизни. Ты молодец, слышишь? Ты помогала им, они этого никогда не забудут. Ты справилась, всё прошло, теперь всё хорошо.

Она притихла в его объятиях, вдыхая их особый аромат – сандаловый одеколон и кофе.

– Когда это случилось? – Он отпустил её и внимательно заглянул в лицо. Глаза у него были светло-карие, как миндаль.

– На первом уроке.

– А теперь уже почти три. Ты обедала?

Она покачала головой.

– Голова кружится?

– Угу.

– Надо тебя накормить. Не знаю, что у нас есть… Можно заказать что-нибудь, хочешь?

– Просто воды, – ответила она.

– Может, вина?

– Да, давай.

Он поднялся и подошёл к полке, где стоял винный холодильник, маленький, всего на шесть бутылок. Раздумывая, какую из них выбрать – чем бы оттенить привкус смерти? – он проговорил:

– Я думал, у нас такого не бывает. Только там, где уже дышать нечем и реки превратились в канализацию. В Китае. В России. В каком-нибудь бывшем коммунистическом Мухосранске.

– Рейчел Мэддоу говорила, что в Детройте было около ста случаев. Она рассказывала вчера вечером.

– Ну да, я о том же. Я думал, эта зараза есть только в грязных районах, куда никто не суётся, вроде Чернобыля или Детройта. – Хлопнула пробка. – Как можно было с этим сесть в автобус? Или в самолёт?

– Может быть, они боялись карантина. Для многих разлука с близкими хуже, чем болезнь. Никто не хочет умирать в одиночестве.

– Да уж, конечно. Гораздо лучше умереть вместе с родными и близкими. Доказать, как ты их любишь – заразить жуткой смертельной болезнью. – Он принёс ей бокал. Вино золотилось, как жидкий солнечный свет. – Я бы лучше сам умер, чем заразил тебя. Чем рисковал бы тобой… Если бы я знал, что так смогу уберечь других, было бы легче расстаться с жизнью. Разгуливать по стране с этой заразой – просто кошмарная безответственность. – Передавая ей бокал, он коснулся её руки. Он умел прикасаться мягко и _знающе_; больше всего она любила в нём это интуитивное и точное умение в самый нужный момент заправить ей за ухо прядь волос или пригладить тонкий пушок сзади на шее.

– Как оно передаётся? Через кожу, как грибок? Просто хорошенько мыть руки и не ходить босиком в спортзале, и всё будет хорошо. Эй, погоди. Ты же не подходила к этому парню, нет?

– Нет. – Харпер не стала совать нос в бокал и вдыхать французский букет, как учил её Джейкоб. Тогда ей было двадцать три, она была свежа как роза и пьяна своей любовью так, как никогда не бывала от вина. В бокале плескалось совиньон блан, и Харпер осушила его в два глотка.