Он закончил разговор, убрал телефон и посмотрел на неё.

— Что случилось? Почему ты дома?

— Мужчина на школьном дворе, — начала Харпер, но голос её вдруг оборвался: в горле от волнения встал ком.

Муж присел рядышком и погладил её по спине.

— Ничего, — прошептал он. — Всё хорошо.

Хватка, сжимавшая горло, ослабилась, и Харпер снова смогла говорить.

— Он шёл по детской площадке, шатался, как пьяный. А потом упал и загорелся. Вспыхнул, как соломенная кукла. Его видела половина учеников — детскую площадку отовсюду видно. Я весь день просидела с ребятами, успокаивала их после пережитого ужаса.

— Почему ты ничего не сказала? Я бы сразу выключил телефон.

Она положила голову ему на грудь.

— В какой-то момент все собрались в спортивном зале: сорок детей, несколько учителей и директор, — говорила она, кутаясь в его объятьях. — Кто-то плакал, кого-то била дрожь, кого-то тошнило, а мне казалось, что со мной происходит и то, и другое, и третье разом.

— Но так только казалось.

— Да. Я раздавала соки. И тут же оказывала первую помощь, какую могла.

— Ты делала всё, что в твоих силах, — успокаивал он. — Ты помогла многим детям справиться со страшнейшим в их жизни кошмаром. Я ведь прав, ты и сама знаешь. Они будут помнить твою заботу до конца своих дней. Ты справилась, всё теперь позади, и ты тут, рядом со мной.

Она сидела тихо и недвижно в объятьях мужа, вдыхая знакомый аромат сандалового одеколона и кофе.

— Кода всё произошло? — он отпустил Харпер, но его зелёно-карие глаза неотрывно следили за ней.

— В первую смену.

— Сейчас уже третья. Ты ела что-нибудь на ланч?

— Нет.

— Совсем замоталась?

— Угу.

— Тогда надо перекусить. Не знаю, что у нас в холодильнике. Может, заказать что-нибудь?

— Разве что немного воды, — откликнулась она.

— Как насчёт вина?

— В самый раз.

Он поднялся и направился к полке с винным холодильником на шесть бутылок. Бросил взгляд сначала на одну, потом на другую — какое вино лучше подойдёт к смертельной заразе?

— Я думал, эта дрянь встречается только в странах, где столько грязи, что дышать невозможно, а реки ничем не отличаются от канализационных стоков. В Китае. В России. В бывшей коммунистической республике Нужникистан.

— Вчера в вечернем эфире Рейчел Мэддоу сообщила, что в Детройте уже почти сотня случаев.

— Вот и я о том же. Похоже, всё дело в загаженных местах, вроде Чернобыля или Детройта, где никто в здравом уме не станет жить. — Чпокнула пробка. — Я не понимаю, зачем прокажённые вообще пользуются автобусами и самолётами.

— Может, им страшно, что их посадят на карантин. Мысль о том, что окажешься отрезан от близких пугает больше, чем возможность заразить кучу других людей. Никто не хочет встретить смерть в одиночестве.

— И правда. Зачем умирать в одиночестве, если можно прихватить с собой ещё несколько человек? Передать близким и любимым страшнейшую инфекцию — вот ведь наилучшее проявление любви. — Он принёс бокал золотистого, как долька солнышка, вина. — Окажись я прокажённым, я бы предпочёл умереть, нежели заразить тебя. Нежели подвергнуть тебя опасности. Думаю, я бы с лёгкостью лишил себя жизни, зная, что тем спасаю других людей. Что может быть безответственней, чем разгуливать по городу, неся в себе заразу? — Он подал Харпер бокал, мимоходом погладив по руке. В его прикосновении сочетались и тепло, и понимание. Её всегда покоряла проницательность мужа: он всегда чувствовал, в какой момент стоит убрать за ухо прядку её волос или наоборот, высвободить причудливый локон. — А насколько легко заразиться? Болезнь ведь передаётся примерно как кожный грибок, так? То есть, пока не забываешь мыть руки и не ходишь босиком по спортзалу, ничего не грозит? Стой, погоди. Ты ведь не подходила к тому сгоревшему?

— Нет.

Когда-то давно Якоб учил её вдыхать винный букет прежде, чем делать глоток из бокала; тогда ей было всего двадцать три года, и она пьянела от проведённых с ним минут куда больше, чем от любого вина. Сейчас же Харпер без лишних мыслей о тонком аромате, в два захода прикончила бокал «Совиньон Блан».