Он закончил разговор, положил трубку и посмотрел не неё.
— В чём дело? Почему ты дома?
— Возле школы был человек и… — сказала Харпер с хрипотой в голосе. Эмоции не давали ей говорить.
Он сел рядом и положил руку ей на спину.
— Хорошо, — сказал он, — всё хорошо.
Ей удалось немного успокоиться, и она снова могла говорить.
— Он шёл, качаясь, через игровую площадку, а потом упал и загорелся. Он вспыхнул как солома. Половина всех учеников школы это видели. Игровую площадку видно почти из любого окна. Всю вторую половину дня я ухаживала за детьми.
— Почему ты ничего не сказала!? Тебе нужно было прервать мой разговор по телефону.
Она повернулась к нему и положила голову ему на грудь.
— В какой-то момент мы с несколькими учителями и директором собрали сорок детей в спортзале, и некоторые из них плакали, других лихорадочно трясло и ещё некоторых тошнило. Мне казалось, что и я не вынесу шока.
— Но ты выстояла?
— Да. Я раздавала детям сок. На тот момент это было нашим передовым лекарственным средством.
— Ты сделала всё возможное, — ответил он, — ты помогла всем этим детям пережить самое ужасное, что им доведётся видеть за всю жизнь. Ты ведь это понимаешь, не так ли? Они на всю жизнь запомнят, как ты ухаживала за ними. Ты справилась, и теперь всё позади, и ты здесь, со мной.
Некоторое время она молчала, оставаясь в объятьях его рук и вдыхая аромат его одеколона, разбавленный запахом кофе.
— Когда это произошло? — Он отпустил её из объятий и теперь внимательно смотрел на неё своими глазами цвета миндаля.
— На первом уроке.
— Уже прошло три. Ты обедала?
— Нет.
— Кружится голова?
— Ага.
— Тебе нужно поесть. Не знаю, что есть в холодильнике, но можно что-нибудь заказать.
— Я бы выпила воды, — ответила она.
— Что насчёт вина?
— Даже лучше.
Он встал и подошёл к небольшому ведёрку со льдом, в котором охлаждались бутылки вина. Он посмотрел на одну бутылку, затем на другую:
— Какое вино сочетается со смертельным заражением? — спросил он. — Я думал, такое случается только в странах, где загрязнение так велико, что нечем дышать, а реки — это сточные канавы. Китай. Россия. Бывшая коммунистическая республика Мухосрань.
— Рэйчел Мэддоу сказала, что в Детройте уже было почти сто случаев. Она говорила об этом вчера.
— Я об этом и говорю. Я думал, это касается только таких грязных мест как Чернобыль и Детройт. — Хлопнула пробка бутылки. — Я не понимаю, почему заражённые садятся на автобус. Или самолёт.
— Может быть, они боятся карантина. Многие люди боятся оказаться в изоляции от любимых больше, чем самой болезни. Никто не хочет умирать в одиночестве.
— Да, это точно. Зачем умирать одному, когда можно сделать это в компании? Ничто не говорит «я тебя люблю» так, как это делает заражение грёбаной смертельной инфекцией своих родных и близких. — Он поднёс ей бокал золотистого, словно солнце, вина. — Если бы я заразился, я бы лучше умер, чем заразил тебя. Чем рисковать тобой. Мне кажется, мне было бы даже проще покончить с собой, если бы я знал, что делаю это ради безопасности других людей. Не могу представить себе ничего более безответственного, чем бродить по улицам, разнося подобную болезнь.
Он передал ей вино, прикоснувшись к одному её пальцу, когда она забирала бокал. Его прикосновение было добрым и заботливым, это было его замечательным качеством, он всегда знал, когда заправить ей локон волос за ухо, а когда погладить по голове.
— Как это передаётся? Оно распространяется как грибок стопы, да? Если мыть руки и не ходить босиком в спортзале, то опасности нет? Эй. Эй. Ты же не приближалась к покойнику, ведь так?
— Нет. — Харпер не вдохнула аромат французского вина перед тем, как начать его пить, как её учил это делать Джейкоб, когда ей было двадцать три и она была совсем молода и больше пьяна от любви, чем от вина.
Она прикончила свой Совиньон-блан в два глотка.