Мы плыли как всегда – неведомо зачем, не соревнуясь, не подначивая, не выкрикивая глупое: «Кто последний, тот…» Просто плыли. Уже в паре футов от берега, щупая ногами исчезающее дно, я приготовился к пронизывающему холоду. И тот охватил меня, выбил воздух из груди. Дышал я отрывисто, хватал ртом воздух, но продолжал плыть – чай, не в первый раз. Левой, правой. Левой, правой. Отрывистое дыхание Руби вторило моему, но я рассекал воду руками, с закрытыми глазами плыл в черноту.

– Джас. – Не оклик, выдох. – Джас.

Открыл глаза, заслышав голос Руби. Искал друга в бесконечной темноте.

– Руби? – не переставая плыть, позвал я.

Лишь тогда, спустя несколько долгих секунд, я понял: моего друга здесь больше нет. Слишком поздно. Лихорадочно я метался в жидкой черноте, не зная, где искать его, куда повернуться. В ту безлунную ночь я вспомнил о курах, которых мы держали на заднем дворе фабрики. Они так же хаотично носились по двору – куда бежим, от кого – когда мы с отцом заходили в курятник, чтобы выбрать одну на убой. И в глазах нашей жертвы всегда было то безучастное выражение: не страх или трепет – конец.

Час пути по пустынной дороге – и показалась первая машина, за рулем отец. Судьба, не иначе. Меня – голого, с безумным взглядом – обязан был встретить отец. Я сразу же закричал о Руби – прав был, или нет – не знаю.

– Он тебя не надул, – сказал отец. Тихо, твёрдо, как говорил всегда. С утвердительной интонацией.

– Нет! Я знаю! – орал я.

– Не выдумываешь?

Все было понятно без слов.

– Значит, он уже мертв, – сказал отец, открывая для меня дверь машины. – За одеждой вернёмся завтра.

Я испугался, что он разозлился на меня за то, что ему пришлось везти меня до дома, прежде чем тем же маршрутом возвратиться в Кампар, где он традиционно проводил вечера за карточным столом. По пути я не проронил ни слова, мне было страшно.

Как-то так и отправился к предкам мой друг, Руби Вонг.