В тот раз мы как обычно бултыхались в воде, и не было никаких дурацких гонок в духе «А ну, кто первый до другого берега». В нескольких футах от берега риф ухнул в глубину, и моё тело опутал холод, скручивая лёгкие, но я был готов. Я захлёбывался, резко вбирая воздух, но я знал эти ощущения раньше и не сбивал темп. Взмах. Толчок. Взмах. Толчок. Эхом вторило сбитое дыхание Руби, но я продолжал плыть сквозь черноту с закрытыми глазами.
— Джас, — услышал я голос Руби. Он не кричал, он выдохнул имя. — Джас.
Я открыл глаза, высматривая друга в непроглядной темноте.
— Руби? — позвал я, не останавливаясь.
Прошло всего несколько секунд, прежде чем до меня дошло — уже поздно, его больше нет. Я остервенело грёб обратно, не понимая толком, где мне искать, в какую сторону плыть. Вдруг подумалось о курицах, которых мы держали на заднем дворе за фабрикой. Когда заходишь в курятник, чтобы поймать курицу на обед, они начинают метаться по клетке, не понимая, куда бегут и от кого. У жертвы всегда бывает такое отсутствующее выражение лица — не отчаянное, не искажённое ужасом, просто потерянное.
Разумеется, первая же встречная машина оказалась отцовской. Именно отец нашёл меня, голого и полубезумного. Я орал в голос, рассказывая ему о том, что приключилось с Руби. Не знаю, можно ли было разобрать хоть что-нибудь из моих объяснений.
— То есть, это не розыгрыш, — сказал отец. У него всегда была такая манера речи — никаких вопросов, одни постулаты.
— Нет, я точно знаю! — кричал я.
— И ты не выдумываешь.
Я не стал отвечать.
— Тогда он уже покойник, — сказал отец, открывая дверцу машины. — За одеждой вернёмся завтра.
Я боялся, что он разозлится на меня, ведь вместо того, чтобы играть в карты в Кампаре, ему придётся везти меня домой. Я испугался, и ничего ему не сказал.
Вот как-то так и умер мой друг Руби Вонг.