В этот раз, как, впрочем, и в остальные, не было никакой цели, ни глупых наперегонки, ни «кто первым доплывет дотуда». Мы просто плавали. За несколько футов до края, там, где обрывался шельф, я приготовился вплыть в холод. Он охватил все мое тело, выдавил воздух из груди. Я дышал часто, задыхаясь, но я знал это ощущение и прежде и поэтому продолжал бороться. Гребок. Толчок. Гребок. Толчок. Я слышал, как прерывистое дыхание Руби вторило моему, но я продолжал плыть в темноту, закрыв глаза.

— Джас, — долетел первый оклик. Голос Руби выдохнул слово, он не произнес его.

— Джас.

Я открыл глаза и поискал его среди безбрежной тьмы.
— Руби? — сказал я, все еще плывя вперед.

Несколько секунд спустя, когда я осознал, что его больше нет здесь, было уже слишком поздно. Я плавал как бешеный туда-сюда, не зная, где искать, куда повернуть. В эту безлунную ночь мне вдруг вспомнились цыплята, которых мы держали во дворе за фабрикой. Я не знаю, с чего это они вспомнились. Когда ты заходишь в курятник, чтобы забить одного из них, они носятся зигзагами, и никогда не знаешь, куда они побегут или кто из них спасется. Жертва всегда имеет безучастное выражение, не запуганное или даже грустное, — лишь потерянное.

Конечно, это судьба, что первый автомобиль, встреченный мной после часа ходьбы по пустынной дороге, был автомобилем отца. Это и должен был быть отец, кто нашел меня, голого, с безумным взглядом. Я буквально выкрикнул, что случилось с Руби. Не знаю, был ли я в себе.

— Он не разыграл тебя, — произнес отец. Именно так он говорил. Никогда не спрашивая, всегда утверждая.

— Нет, я уверен! — выкрикнул я.

— Ты не придумываешь?

Отвечать не было необходимости.

— Тогда он уже мертв, — сказал он, открывая передо мной дверцу.

— Мы вернемся за твоей одеждой завтра.

Я боялся, что он рассердился на меня за то, что я вынудил его вернуться домой вместо того, чтобы ехать в Кампар поиграть вечером в карты. Я боялся и потому молчал.
Вот так, более или менее, мой друг Руби Вонг умер.