В тот раз все было как обычно. Зачем мы ходили туда плавать? Вряд ли кто-то из нас мог вразумительно ответить на этот вопрос. Мы ведь даже не соревновались, не было меж нами этих мальчишеских состязаний: «кто первый достигнет берега, тот победил». Мы просто плыли как будто выполняли привычную работу, смысл которой давно и безвозвратно утерян. Никогда мне не удавалось подготовить себя к холоду. Чем дальше я отдалялся от края водоема, погружаясь в темноту, тем сильнее тело сопротивлялось моим действиям. Дыхание перехватывало, временами я не мог дышать. Но я знал это состояние. Единственным спасением оставались движения, энергичные и согласованные. Я плыл, попеременно погружая руки в воду, и с силой, максимально возможной для меня, отталкивался; одновременно я совершал быстрые, поочередные движения ногами. Движение рукой, движение ногой. Где-то рядом находился Руби, я слышал его тяжелое дыхание, временами сливавшееся с моим. Движение рукой, движение ногой. Я продолжал плыть, закрыв глаза.

— Джес! – не сказал, скорее обреченно выдохнул Руби, – Джес!

Я открыл глаза и, почувствовав неладное, стал лихорадочно искать друга в кромешной темноте.

— Руби? – кричал я в ответ, продолжая по инерции плыть вперед. Когда же я понял, что отплыл слишком далеко, было уже поздно. Я бросался из стороны в сторону, потеряв направление движения. Меня окружала темнота. Казалось, ночь пленила меня навсегда. Во дворе за фабрикой мы держали кур. В ту ночь они мне почему-то вспомнились. Стоило открыть дверь курятника, как его узники бросались врассыпную, совершая бессмысленные, зигзагообразные движения – куда они могли убежать? Помню обреченно-отсутствующий взгляд жертвы. В этом взгляде не было ужаса. Не было в нем и грусти. Только потерянность, лучше всего выражавшая покорность судьбе.

Час я брел по заброшенной дороге. Владельцем первой попавшейся мне машины оказался отец. Это судьба. Именно отец должен был найти меня, обнаженным и потерянным, с обезумевшим взглядом. Сбивчиво, как мог, я рассказал о том, что случилось с Руби. Сомневаюсь, что меня можно было понять.

— Он тебя, наверное, разыграл, – удивительно спокойно произнес отец, имевший обыкновение придавать вопросам форму утверждения.

— Нет! – выпалил я.

— Да ладно тебе, брось сочинять, – все еще сомневаясь сказал отец.

Я ничего не ответил.

— Тогда он уже мертв, – безучастно заключил отец, открывая дверь машины для меня, - за твоей одеждой мы вернемся завтра.

Я боялся, что отец злился на меня: он вынужден вернуться домой, прежде чем отправиться в Кампар, где обычно коротал вечера за игрой в карты. Поэтому я больше ничего не сказал.

Так и погиб мой друг Руби Вонг.