В тот раз мы плыли, как всегда, безо всякой цели. Просто так, не соревнуясь, кто быстрее. За метр до глубины я собрался с духом. Затем тело окоченело, в груди не осталось воздуха, дыхание стало рваным. Но то было мне не в диковинку, и я не испугался. Руки. Ноги. Руки. Ноги. Рядом раздавались такие же рваные вдохи Руби, но я, не обращая внимания, продолжал плыть в темноту. Мои глаза были закрыты.

– Джас, – вдруг позвал меня он. Слабо, чуть слышно. – Джас.

Я повернул голову. Вот это темень.

– Руби? – Гребок, толчок, еще гребок.

Через пару секунд до меня дошло, что Руби уже нет рядом, но было слишком поздно.

Я не знал, где искать, куда бы еще свернуть, и лихорадочно работал руками и ногами, вспарывая водную гладь. В темноте безлунной ночи я вдруг вспомнил о цыплятах на заднем дворе, за фабрикой. Когда в курятник входили, чтобы отобрать цыпленка пожирнее на суп, они прыскали в стороны и принимались метаться зигзагами, едва ли понимая куда и от кого бегут. Пойманный всегда имел какой-то потерянный вид. Не испуганный и не печальный – именно потерянный.

И надо же было судьбе свести меня на пустой дороге, по которой я шагал уже долго-долго, с отцом. Он сидел за рулем первой же машины. Найти меня, голого, с шальным взглядом, суждено было именно отцу. Я крикнул, что потерял Руби. Внятно, нет – не знаю.

– Твой друг не шутки шутит, – сказал отец. Он всегда говорил так. Не спрашивал, только утверждал.

– Нет, я точно знаю! – крикнул я в ответ.

– Может, ты мне лапшу на уши вешаешь?

Слова были лишними.

– Выходит, твой друг мертв. Залезай. – Отец открыл дверцу. – За вещами вернешься завтра.

Я испугался, что его рассердил. Теперь ему отвозить меня домой, а затем снова в Кампар, куда он ехал и где ждет партия в карты. Я боялся, поэтому больше не произнес ни слова.

Вот так, в общих словах, и погиб мой друг, Руби Вонг.