Этот заплыв, как и другие, не имел цели, бестолковой конкуренции, в нем не было ничего вроде «кто первый, тот и победил». Мы просто плыли. За несколько шагов до черты, где кончался берег, я подготовился к холоду. Тело сжалось, воздух вырвался из груди. Я дышал часто, задыхался, зная это ощущение, так что продолжал двигаться. Гребок руками. Гребок ногами. Руки. Ноги. Частое дыхание Руби вторило моему собственному, я продолжал плыть в темноту с закрытыми глазами.


– Джас, – прозвучал первый оклик. Руби позвал чуть слышно. – Джас.


Я открыл глаза, поискав его в беспросветной темноте.


– Руби? – звал я, продолжая плыть вперед.


Когда через несколько секунд пришло осознание, что его здесь уже нет, было слишком поздно. Я плыл неистово в разные стороны, не зная, где искать, куда повернуть. В темноте вспоминал о курах, которых держим на заднем дворе фабрики. Не знаю, почему они пришли мне на ум. Когда заходишь в курятник выбрать одну из них на убой, они разбегаются в разные стороны, не зная, куда и от кого бегут. Но у жертвы взгляд бессмысленный: не испуганный, даже не грустный, просто потерянный.


Конечно, это судьба, что первая машина, которую я встретил после часа ходьбы по пустынной дороге, – отцовская. Найти меня, голого и обезумевшего, должен был он. Я прокричал о том, что случилось с Руби. Был ли в этом смысл – не знаю.


– Он не подшучивает над тобой, – сказал отец. Его обычная манера разговора: не спрашивать, а утверждать.


– Нет, я уверен! – закричал я.


– Не сочиняешь?


Можно было промолчать.


– Значит, он уже мертв, – сказал отец, открывая мне дверь. – Заберем твою одежду завтра.


Я опасался, он злится, что пришлось заехать домой до поездки в Кампар для игры в карты вечером. Боялся, поэтому не сказал ни слова.


Как-то так мой друг Руби Вонг и умер.