Этот заплыв, как и все предыдущие, не имел цели. Мы не соревновались. Никаких «наперегонки на ту сторону». Мы просто плыли. Я знал, что в нескольких футах от берега, где шельф резким обрывом уходит вниз, начинаются студеные воды. Холод охватил все мое тело, выталкивая воздух из легких. Дыхание стало прерывистым и хриплым, но так бывало и раньше, поэтому я продолжал двигаться. Бросок руки вперед. Гребок. Бросок руки вперед. Гребок. Я слышал захлебывающееся дыхание Руби, словно эхо собственных вдохов и выдохов, но плыл дальше, сквозь темноту, зажмурившись.


— Джес, — позвал меня Руби в первый раз.


Не сказал, а выдохнул.


И снова:


— Джес.


Я открыл глаза, ища его взглядом в кромешной тьме.


— Руби, ты где? — окликнул его я, продолжая плыть вперед.


И когда спустя несколько секунд я понял, что его нет рядом, было уже слишком поздно. Я отчаянно бросался в разные стороны, не зная, где искать, куда направиться. В этой безлунной ночи мне вспомнились куры, которых мы держали во дворе за фабрикой. По сей день не знаю, при чем здесь куры. Стоило зайти в курятник, чтобы поймать одну из них на заклание, они начинали метаться, сами не понимая, куда бегут и от чего спасаются. А у жертвы всегда были пустые глаза. Она не выглядела ни испуганной, ни даже грустной, а просто растерянной.


Конечно, сама судьба послала мне навстречу отцовскую машину, когда я тащился по безлюдной дороге — примерно час. Меня, голого, с безумным взглядом, должен был найти именно отец. Я выпалил ему, что случилось с Руби. Не знаю, можно ли было что-то понять из моих криков.


— Он над тобой не подшутил.


Отец всегда говорил именно так: никаких вопросов, лишь утверждения.


— Нет! — завопил я.


— И ты не выдумываешь.


Ответа не требовалось.


— В таком случае он уже мертв, — сказал отец, открывая мне дверцу машины, — садись. За твоей одеждой вернемся завтра.


Я боялся, что он сердится на меня, ведь ему пришлось отвезти меня домой и лишь потом снова отправиться в город — по вечерам он играл в карты. Я боялся, поэтому ничего больше не сказал.


Вот так — примерно — закончилась жизнь моего друга Руби Вонга.