В тот вечер мы, как всегда, плыли просто так, не стараясь обогнать друг друга. Просто плыли. Впереди мелководье кончалось, и я невольно сжался. Затем, попав в тиски холода, резко выдохнул. Давясь, глотнул немного воздуха. Мне было не привыкать, и я продолжал грести. Гребок. Толчок. Гребок. Толчок. Позади доносилось шумное дыхание Руби. Прикрыв глаза, я скользил во тьму.

— Джас, — почти беззвучно донеслось сзади. — Джас.

Я пошарил взглядом в беспросветном мраке.

— Руби?

Прошло несколько томительных секунд. Когда я понял, что друг отстал, было уже поздно.

Я заметался по поверхности, лихорадочно взрезая водную гладь. Почему-то тем вечером я вспомнил о курах — мы держали их на заднем дворе. Как ни зайдёшь в курятник, чтобы отобрать курицу к ужину, они припускали зигзагами во все стороны. Приговорённая всегда глядела как-то растерянно. Не испуганно или грустно, а именно что растерянно.

После долгой ходьбы по пустой дороге показалась машина отца. Перст судьбы, не иначе. Кому, как не отцу, суждено было подобрать меня голого, с тревожным, мятущимся взглядом. Перебивая сам себя, я объяснил, что случилось.

— Он не решил пошутить, — сказал отец. Не спросил — он никогда не спрашивал.

— Нет, конечно!

— И ты не врёшь.

Ответ не требовался.

— Тогда он утонул. — Отец распахнул дверь. — За твоей одеждой съездим завтра.

Отец был мрачен. Теперь ему предстояло везти меня домой, потом — опять в Кампар, играть с приятелями в карты. А я боялся, что мне зададут трёпку, и потому сидел молча.

Как-то так и погиб мой друг Руби Вонг.