В этот раз, как и в любой другой, мы плыли просто так, без цели и глупых соревнований, типа, «победит тот, кто первым доплывет до другого берега». Мы просто плыли. За несколько футов до края, где шельф сходил вниз, я мысленно приготовился к холоду. Он сковал все мое тело, выдавливая воздух из легких. Я дышал резко, прерывисто, но чувство было знакомо, и я продолжил энергично двигать руками и ногами. Гребок. Толчок. Гребок. Толчок. Я слышал, как прерывистое дыхание Руби вторило моему, но продолжал с закрытыми глазами плыть в темноту.

– Джас, – первый тревожный знак. Руби не сказал, а будто выдохнул из себя слово. – Джас.

Я открыл глаза и осмотрелся в непроглядной темноте. – Руби? – позвал я, продолжая плыть.

Когда я понял, что его больше нет, было уже слишком поздно. Я неистово метался из стороны в сторону, совершенно не понимая, где и куда поворачивать. В ту безлунную ночь я почему-то думал о курицах, что мы держали во дворе за фабрикой. Не знаю, почему я о них вспомнил. Заходишь в курятник выбрать птицу на убой, а они убегают зигзагами, не понимая, куда бегут и от кого спасаются. У будущей жертвы потерянный взгляд, в глазах ни единой эмоции: ни страха, ни даже грусти.

Конечно, после того как я час брел по пустынной дороге, по воле судьбы, первая встречная машина оказалась машиной Отца. Именно он и должен был найти меня – голого, с диким, блуждающим взглядом. Я закричал о том, что случилось с Руби. Не знаю, понял он меня или нет.

– Дурака он не валяет, – сказал Отец. Так он общался. Всегда утверждал – никогда не задавал вопросов.

– Точно не валяет! – выкрикнул я.

– И ты сам ничего не выдумываешь?

На это можно было не отвечать.

– Значит, он уже мертв, – сказал он, открывая мне дверь машины, – за одеждой твоей вернемся завтра.

Я боялся, что он сердится на меня за то, что приходится делать крюк, возвращаясь домой, а потом опять ехать к Кампару на вечернюю игру в карты. Боялся, поэтому и слова больше не проронил.

Примерно так погиб мой друг Руби Вонг.