В тот раз, как и всегда, мы поплыли без цели, без мальчишеского соперничества, без всяких глупых вызовов вроде: «Кто первый переплывёт, тот победил!». Мы просто плавали и всё. В нескольких футах от берега, где заканчивалась отмель, я начал ощущать холод. Он охватывал всё моё тело, сдавливал грудь. Я дышал прерывисто, воздуха не хватало, но эти ощущения были мне знакомы, поэтому я двигался дальше, не останавливаясь. Гребок. Толчок. Гребок. Толчок. Я слышал, как тяжёлое дыхание Раби вторило моему, но продолжал плыть во мрак, глаза мои были закрыты.

– Джэс, – донёсся первый зов.

Раби не проговорил слово – выдохнул:

– Джэс.

Я открыл глаза и пытался разглядеть его в кромешной тьме:

– Раби? – позвал я, продолжая плыть вперёд.

Когда я понял – несколькими секундами позже, – что его больше нет рядом, было уже слишком поздно. Как безумный, я вертел головой и плавал в разные стороны, наугад. В безлунной ночи я думал о курах, которых мы держали во дворе за фабрикой. Не знаю, почему я вспомнил о них. Когда мы входили в курятник, чтобы забрать одну из кур на убой, они разбегались зигзагами, не понимая, куда они бегут и от кого они спасаются. У пойманной курицы всегда был какой-то отсутствующий вид, не испуганный и даже не грустный, а просто потерянный.

Конечно, это была судьба, что первая машина, которую я встретил после того, как целый час пробрел по пустой дороге, была машиной отца. Именно отец должен был найти меня, раздетого и с безумным взглядом. Я кричал, что произошло с Раби. Не знаю, можно ли было меня понять.

– Он не разыгрывает тебя, – сказал отец. Это было в его духе. Он всегда заменял вопросы утверждениями.

– Нет, я уверен! – прокричал я.

– А ты не сочиняешь?

Мне не было нужды отвечать.

– Тогда он уже мёртв, – сказал отец, открывая для меня дверь машины. – Одежду твою завтра заберём.

Я боялся, что он разозлился на меня, ведь теперь ему приходилось ехать домой, а затем возвращаться в Кампар, где вечерами он играл в карты. Я боялся, поэтому промолчал.

Вот так, в общем-то, и погиб мой друг Раби.