Как всегда, мы никуда не спешили – никаких ребяческих «спорим, я первым доплыву до того берега!» Просто плавали. В паре футов от кромки воды дно круто уходило вниз, и я приготовился к объятиям холода. Ледяная вода сжала все тело, выдавила воздух из легких. Задыхаясь, я хватал его ртом, но все это уже не было мне внове, и я продолжал размеренно грести. Вперед – и вниз. Вперед – и вниз. Всхлипывающие вдохи Руби эхом отзывались вслед моим, но я все дальше заплывал во тьму, закрыв глаза.

– Джас, – донеслись до меня даже не слова, а дыхание Руби. – Джас.

Я открыл глаза и всмотрелся в безбрежную темноту. Останавливаться я и не думал.

– Руби?

Когда через пару секунду я наконец осознал, что его нет рядом, было уже поздно. Я метался в воде, не понимая, где искать, куда бросаться. Под безлунным ночным небом я подумал вдруг о курах, которых мы держали во дворе за фабрикой. Не знаю уж, отчего они проникли в мои мысли. Когда заходишь в курятник с намерением свернуть одной из них шею, они начинают беспорядочно метаться, не понимая, ни куда бегут, ни от кого. Всем жертвам характерно это беспомощное выражение лица – не ужас и даже не печаль, одна лишь растерянность.

Конечно, самой судьбой было предначертано, чтобы после часа блужданий по пустынной дороге я наткнулся на отцовскую машину. Именно отец должен был найти меня тогда, голого и безумного. Я кричал, пытаясь объяснить, что случилось с Руби. Не знаю уж, много ли он понял из моих воплей.

– Он тебя не разыграл.

Типичная манера отца – никаких вопросов, одни утверждения.

– Да нет же!

– И ты не врешь?

Ответа и не требовалось.

– Значит, он уже мертв. – Он открыл мне дверцу. – За одеждой твоей вернемся завтра.

Я боялся гнева отца, ведь ему пришлось отвезти меня домой, прежде чем он смог вернуться в Кампар на вечерний сеанс игры в карты. Я боялся и потому промолчал.

Вот так и погиб мой друг Руби Вонг.