Титженсу, младшему сыну почтенного йоркширского эсквайра, самим рождением было предначертано лучшее – лучшее, что могут себе позволить люди и учреждения привилегированного класса. Он ни к чему особо не стремился, но в Англии каждый все равно может получить свое. Потому Титженс мог не заботиться о том, достаточно ли тщательно он подбирает одежду, круг общения и слова. Стараниями матери он получал небольшой доход, и еще немного – в Королевском управлении статистики. Он вступил в брак с обеспеченной женщиной. А еще, как и полагается тори, он достаточно владел искусством колкостей и едких замечаний, чтобы заставить к себе прислушиваться. Несмотря на его двадцать шесть лет, неряшливое, простецки скроенное по-йоркширски тело было более солидным, чем положено в этом возрасте. Когда Титженсу случалось анализировать общественные веяния, влиявшие на статистику, его начальник, сэр Реджинальд Инглби, весь превращался в слух. Иногда он замечал: «Титженс, воистину вы – энциклопедия точных и важных сведений». Титженс воспринимал эту констатацию факта как должное и выслушивал ее молча.


С другой стороны, стоило начальнику проронить хоть слово в отношении Мак-Мастера, тот трепетно отвечал: «Вы очень добры, сэр Реджинальд!» И Титженс считал, что в данном случае формулировка вполне уместна.


Мак-Мастер был чуть старше по должности и, кажется, вообще чуть старше. Дело в том, что в представлениях Титженса о точном возрасте и происхождении соседа по жилищу присутствовали некоторые пробелы. Мак-Мастер явно принадлежал к шотландской породе. Относились к нему как, скажем, к пасторскому сыну. На самом деле, конечно, он родился в семье бакалейщика где-нибудь в Купере. Или вокзального носильщика в Эдинбурге. Какая разница, если речь идет о шотландцах. Мак-Мастер ограждал свое происхождение молчанием. Имея с ним дело, никто – даже мысленно – не задавался вопросами такого рода.


А Титженс не против был иметь дело с Мак-Мастером – в Клифтоне, Кембридже, на Ченсери-лейн и в «Грейс инн». Это означало, что он питает к Мак-Мастеру очень глубокую привязанность и даже благодарность. И можно было считать, что Мак-Мастер отвечает тем же. Безусловно, он по мере сил старался услужить Кристоферу Титженсу. Устроившись в Министерство финансов и работая личным секретарем сэра Реджинальда Инглби, он рассказал своему начальнику о многочисленных талантах, которыми природа щедро одарила Титженса – тот еще не окончил тогда Кембридж. Сэр Реджинальд как раз пытался влить молодую кровь в жилы своего драгоценного детища, недавно основанного департамента. И он с радостью принял Титженса третьим своим подчиненным. С другой стороны, именно Титженс-старший рекомендовал Мак-Мастера самому сэру Томасу Блоку, введя таким образом в Казначейство. К тому же, семья Титженса – его мать, если быть точным – немного помогла Мак-Мастеру деньгами, что позволило ему окончить Кембридж и поселиться в Лондоне. За эту незначительную помощь Мак-Мастер давно расплатился, в том числе найдя в своих комнатах место для Титженса, когда тот, в свою очередь, приехал устраиваться в столице.


Поскольку речь шла о шотландском юноше, помощь ему не создавала неудобств. Титженс, наверное, зашел к своей прекрасной, дородной матери, святой женщине, в ее маленькую столовую и сказал:


– Послушай, мама, одному парню, Мак-Мастеру, понадобится немного денег – университет окончить.


А мать его, должно быть, ответила:


– Конечно, дорогой. Сколько?


Будь их плебейский протеже англичанином, чувствовалось бы некое обусловленное классовой разницей напряжение. А с Мак-Мастером сложностей такого рода просто не могло возникнуть.


Во время недавнего тяжелого периода, продолжавшегося четыре месяца – в конце концов жена Титженса уехала за границу с другим – Мак-Мастер выполнял роль, на которую никто больше не мог бы претендовать. Эмоциональная жизнь Кристофера Титженса основывалась на безмолвии – во всяком случае, в том, что касалось, собственно, его эмоций. В картине мира Титженса нельзя было «поделиться чувствами». Наверное, в его представлениях о жизни люди даже не задумывались о том, что они чувствуют.


Вот и побег жены почти не вызвал у него ощутимых эмоций. И Кристофер произнес по этому поводу самое большее два десятка слов, в основном адресованных отцу, когда тот – седовласый мужчина чрезвычайно высокого роста и крепкого сложения – очень прямо держась, величественно вошел в гостиную Титженса в «Грейс инн» и после пятиминутного молчания спросил:


– Ты разводишься?


– Нет! – ответил Кристофер. – Только негодяй может подвергнуть женщину тяготам бракоразводного процесса.


Титженс-отец предвидел это, а потому, выждав еще немного, спросил:


– Ты позволишь ей развестись с тобой?


– Да, если она захочет. Следует подумать о ребенке.


– Ты переведешь на имя ребенка то, что причитается ей?


– Если не возникнет разногласий, – ответил Кристофер.


– Вот как! – только и промолвил Титженс-старший.