Еще в порога Кейт отчетливо услышала мужской голос.
- Банни! - грозно окликнула она.
- Здесь! - донеслось в ответ.
Кейт бросила пиджак на банкетку и двинулась в гостиную. Банни, воплощение чистоты в ореоле золотых кудряшек и несуразно легкой блузе, скользнувшей с плеча, сидела на диване, а рядом расположился Минц-младший, соседский отпрыск.
А это что-то новенькое... Эдвард Минц, субтильный юнец с бурой растительностью на подбородке, смахивающей, по мнению Кейт, на лишайник, был несколькими годами старше Банни. В позапрошлом июне он окончил школу, но в колледж не пошёл, поскольку, по словам маменьки, пал жертвой "той японской болезни". Из разговора с мамой - Минц Кейт узнала, что страдающие от таинственной болезни юноши затворяются в стенах спален, добровольно отринув все мирское. Эдвард, однако, предпочел самоизолироваться на застекленной террасе напротив столовой Баттиста. Там он торчал дни напролет, скорчившись на кушетке с подозрительно миниатюрной сигаретой во рту.
Ну, положим, на сей раз романа не будет -- типаж неподходящий: Банни предпочитала накачанных парней. Однако закон есть закон, и Кейт заявила:
- Банни, ты отлично знаешь: когда взрослых нет дома -- никаких гостей.
- Ты о чём? - Банни изумленно округлила глаза и ткнула в раскрытый на коленях блокнот. - Я испанским занимаюсь!
- Да что ты говоришь?
- Помнишь, я просила папулю? Сеньора МакГилкади еще советовала нанять учителя, а я попросила папулю, и он сказал "ладно"?
- Да, только... - начала было Кейт.
Только вряд ли он имел в виду укуренного соседского шалопая. Кейт оставила мысль невысказанной (из соображений дипломатии) и сосредоточилась на Эдварде:
- Ты что, так хорошо владеешь испанским?
- Да, мэм. Пять семестров учил.
Что бы ни стояло за его "мэм", - вежливость или скрытое хамство, - Кейт почувствовала себя задетой: не настолько она стара.
- Иногда я даже думаю по-испански. - продолжал он.
Банни издала дурацкий смешок - как всегда в ответ на любую реплику.
- Он много чему меня научил? - поведала она
Эту навязшую в зубах манеру -- превращать утверждения в вопросы -- Кейт любила высмеивать, прикидываясь, что принимает их за чистую монету:
- Откуда мне знать? Вы же были одни.
- Что? - Эдвард оторопел.
- Да ну ее? - отмахнулась Банни.
- Между прочим, у меня по испанскому одни пятерки. Ну, кроме последнего семестра, но тут я не виноват: переживал духовный кризис
- Всё равно, - сказала Кейт, - Банни не должна принимать гостей противоположного пола, когда взрослых нет дома.
- Какое издевательство! - выкрикнула та.
- Да, невезуха. Ну, работайте. Если что, я рядом.
Кейт вышла, сопровождаемая шипением Банни:
- Ун зараза...
- Уна зараза. Следи за грамматикой, - менторским тоном поправил Эдвард.
Они тихо прыснули.
В общем, Банни отнюдь не была тем ангелом, каким казалась.
Кейт вообще не понимала, как Банни ухитрилась появиться на свет. Их мать, пастельная золотисто-розово блондинка с таким же, как у Банни, распахнутым взором, провела первые четырнадцать лет жизни Кейт вне дома, в постоянной смене так называемых "оздоровительных заведений". Потом - нежданно-негаданно - родилась Банни. Кейт недоумевала, как родители пришли к подобному решению. Или это было не решение, а нерассуждающая страсть? Такое и подавно не укладывалось в голове. Что бы то ни было, новая беременность вызвала, а может, усугубила некий изъян в сердце Тэа Баттисты, от которого та умерла, когда Банни не было года. Ни Кейт, ни Банни почти не ощутили утраты: одна выросла в отсутствие матери, вторая ее не помнила. Однако некоторые жесты Банни - грациозный наклон головки, манера покусывать ноготок указательного пальца, - до оторопи напоминали Тэа. Казалось, дочь наблюдала за матерью еще в утробе. Тётя Телма, сестра Теа, вечно охала: " Господи, Банни, ты просто вылитая мать! Без слёз смотреть не могу".
А Кейт - смуглая, коренастая и несколько зажатая, совсем не напоминала мать. Никто не называл ее миленькой, а вздумай она грызть ноготь, то выглядела бы и вовсе по-дурацки.
Кейт была уна зараза.