Девочка с перчинкой (отрывок из произведения Анны Тейлор «Девочка с перчинкой»).

Она не успела ступить за порог, как послышался отчетливый мужской голос.
— Банни, - сказала она самой строгой интонацией, какой могла.
— Я здесь! - ответила Банни.

Кейт оставила пиджак на скамейке в прихожей и направилась в сторону гостиной. Банни сидела в кресле, и была явно одета не по погоде: на ней была кофточка с открытыми плечами и распущены пышные золотые локоны, а напротив нее сидел молодой человек по фамилии Минтц.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минтц был моложе Банни на пару лет – хлюпенький мальчишка с белым пушком на лице, который скорее напоминал олений мох, чем бороду. Он закончил школу позапрошлым летом, но не смог поступить в колледж, за что его мать прозвала больным «японской хандрой». Как-то Кейт спросила, что это за болезнь такая и в чем она заключается, на что миссис Смит ответила, что так называется состояние молодых людей, когда они запираются в своих комнатах, отказываясь жить полной жизнью. Правда, случай Эдварда был небольшим исключением, т.к. он ограничивал свой мир не пределами спальни, а застекленной верандой, расположившейся напротив окон столовой Батистов, где день изо дня сидя на кушетке обхватив колени он выкуривал по маленькой (почти крошечной) сигарете.

Так, хорошо, хотя бы никакого намека на роман. (Типажом Банни были парни со спортивной фигурой, например игроки футбольной команды). Однако правила есть правила, поэтому Кейт сделала замечание:
— Банни, ты ведь знаешь, что ты не можешь принимать гостей, пока находишься дома одна.
— Принимать гостей? — возмутилась Банни, а ее глаза округлились от удивления. Она указала на блокнот, лежавший на ее коленях, со словами:
— Вообще-то, у меня урок Испанского.
— Правда?
— Помнишь, я спрашивала разрешения у Папá? Сеньора МакГилькуди посоветовала позаниматься с репетиром, на что Папá дал свое согласие?
— Да, но... — начала было Кейт.
Да, но он не выглядел как придурок-заучка. Однако Кейт не сказала этого вслух (Тактичность.) Вместо этого, она обратилась к Эдварду с вопросом:
— Эдвард, Вы в достаточно хорошо владеете испанским языком?
— Да, мэм, я закончил 5 семестров, — резюмировал он, но Кейт не могла понять было ли сказано «мэм» с сарказмом или уважением. В любом случае, такое обращение ей не понравилось, ведь она не была настолько стара для «мэм».
— Временами я даже думаю на испанском.
Сказанное Эдвардом раззадорило Банни, и она залилась игривым смехом, и спросила:
— Он уже обучил меня многому, ага?
Еще одна черта, которая раздражает — произносить простые и вопросительные предложения с одинаковой интонацией, что не разберешь, когда она что-то утверждает, а когда спрашивает. Сейчас Кейт распознала, что это был вопрос:
— Откуда я могу знать, если я не присутствовала на ваших занятиях и меня не было дома?
— И что? — удивился Эдвард, на что Банни ответила:
— Пропустишь такое мимо ушей?
— Мои оценки за полугодия всегда были не ниже 5-, за исключением последнего года, но причиной тому послужил сильный стресс, а не моя лень.
— Но все же, Банни запрещено принимать гостей, когда она остается в доме одна.
— Ох, как это бесчеловечно! — заплакала Баанни.
— Ой, да брось. Можете продолжать свои занятия, а я буду поблизости, — с этими словами Кейт удалилась.
Выйдя из комнаты, она услышала, как Банни назвала ее «Ун суко».
— Уна су-у-ука, — Эдвард поправил ошибку в артикле учительским тоном.
И они оба залились истерическим смехом.

Банни была далека от того образа милашки, что производила на окружающих.

Кейт никогда не понимала, почему Банни появилась на свет. Их мать – хрупкая, сдержанная женщина, белокурая дама с волосами цвета розового золота и огоньком в глазах, совсем как Банни. Она провела первые 14 лет вместе с Кейт в, так называемых, «домах отдыха», пока внезапно не родилась Банни. Кейт было тяжело представить, как ее родители могли решиться на еще одного ребенка, скорее это был порыв страсти, что было представить еще сложнее. Тем не менее, вторая беременность выявила нарушения в работе сердца Теи Батист, или возможно она сама стала причиной болезни, но их мать умерла меньше чем через год после родов. Кейт было тяжело свыкнуться, что человека, которого она знала всю свою жизнь, больше нет, в то время как Банни даже не помнила маму, хотя порой была дико на нее похожа: та же привычка закусить губу чуть ли не до подбородка или, допустим, ее манера покусывать кончик указательного пальца. Создавалось впечатление, что она приняла повадки матери будучи еще в утробе. Их тетя Тельма, сестра Тиа, любила повторять: «О, Банни, клянусь, смотрю на тебя и слезы наворачиваются, будто ты призрак своей матери!»

Кейт же наоборот была ни капли не похожа на маму: ее кожа была темнее, у нее было более крупное телосложение и неуклюжая походка. Когда она кусала палец, то выглядела скорее неуклюжей, нежели милой или забавной.

Кейт была «уна сука».