Едва войдя в дом, она услышала отчетливый мужской голос. «Банни», позвала она сестру строгим тоном.
«Я здесь», - пролепетала Банни.


Кейт бросила свой жакет в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване с невинным лицом и оголенными плечами, на которые игриво спадали золотые кудряшки. Рядом с ней сидел Минц - парень из соседнего дома.


Это что то новенькое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни, и обладал болезненным видом: вместо бороды у него росли отдельные клочки светло-коричневых волос, которые навели Кейт на мысль о лишае. Эдвард окончил среднюю школу два года назад, но не уехал в колледж. Его мать утверждала, что у него была «японская болезнь». «Что это за болезнь?» спросила Кейт, и г-жа Минц сказала, «Это такая болезнь, при которой молодые люди запираются в своих спальнях и отказываются дальше жить». Правда, Эдвард казался прикованным не к спальне, а к застеклённой веранде, окна которой выходили на их столовую комнату. Изо дня в день можно было увидеть, как он сидит на кушетке, обхватив колени, и курит подозрительные сигареты.


Ну, хоть романом тут не пахнет. (Банни привлекали исключительно футболисты). Однако правило было правилом, и Кейт сказала, «Банни, ты же знаешь, что тебе не разрешено принимать гостей, когда ты одна».


«Принимать гостей! - воскликнула младшая сестра, округлив глаза от изумления, и подняла блокнот, который лежал открытым на ее коленях. - У меня урок по испанскому языку!»


«Неужели?»


«Помнишь, я спрашивала у папы? Сеньор МакДжилликадди сказал, мне нужен репетитор? И я спросила папу, и он согласился?» «Да, но...» - начала было Кейт.


Да, но он, конечно, не подразумевал, что этим репетитором будет соседский парень – любитель травки. Но это Кейт не стала озвучивать, дипломатия как-никак. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила: «Вы хорошо владеете испанским, Эдвард?»


«Да, мэм, я изучал его пять семестров», - ответил парень. Кейт не знала, было ли обращение "мэм" колкостью или знаком уважения. В любом случае, это выводило из себя, ведь она не настолько стара. Эдвард добавил: «Иногда, я даже думаю на испанском языке».


После этой фразы Банни захихикала, да она хихикала практически всегда. «Он уже многому меня научил», - сообщила сестра.


Другой надоедливой привычкой Кейт было превращение повествовательных предложений в вопросы. Она любила поддевать сестру, ведь та думала, что это действительно вопросы, поэтому Кейт сказала: «Я этого не знаю, не так ли, ведь меня не было с вами в доме».


«Что?» - спросил Эдвард, но Банни посоветовала: «Просто игнорируй ее».


«У меня были только пятёрки или пятёрки с минусом по испанскому языку каждый семестр», - сказал Эдвард, - за исключением четвертого курса обучения, да и то не по моей вине. Я был перенапряжён».
«В любом случае», - сказала Кейт, - Банни не разрешено принимать гостей мужского пола, когда никто нет дома».


«Да это унизительно!» - вскрикнула Банни.


«Не везёт, так не везёт», - ответила ей Кейт, - Продолжайте, я буду рядом». И вышла.


Выходя, она услышала, как Банни прошептала: «Un bitcho».


«Una bitch-Ah*» - поправил ее Эдвард наставительным тоном.
* сучка


Они начали смеяться. Банни вовсе не была настолько милой, как многие думали.


Вообще то, Кейт не понимала, откуда взялась её младшая сестра. Их мать была хрупкой, неброской женщиной, с волосами цвета розового золота, и одинаковыми с Банни глазами, окружёнными пышными ресницами, женщиной, которая первые четырнадцать лет жизни Кейт провела разъезжая по так называемым «базам отдыха». Затем, совершенно внезапно родилась Банни. Может быть, это было случайностью, а может быть, это был случай порыв страсти. Но от этого легче не становилось. Как бы то ни было, вторая беременность пролила свет на проблему с сердцем Теи Баттисты, или, возможно вызвала её, и мама Кейт умерла до первого дня рождения Банни.