From 'Vinegar Girl' Tyler, Anne.

Еще на пороге Кейт услышала мужской голос.

— Банни! — Она постаралась позвать как можно строже.

— Туточки! — откликнулась сестра.

Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и зашла в гостиную. Банни устроилась на диване: легкие золотые локоны, невинное-невинное личико и не по сезону тонкая блузочка с открытыми плечами. Рядом сидел соседский мальчишка — сын Минцев.

Что-то новенькое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Болезненного вида парень с невнятной клочковатой бородкой, напоминавшей Кейт лишайник. Пару лет назад закончив школу, он так и не поступил в колледж, а мать оправдывала сына страданиями от «той японской хвори».

«Какой еще хвори?» — как-то поинтересовалась Кейт, а миссис Минц пояснила: «Той, когда молодые люди запираются в спальне и отказываются жить нормальной жизнью». Только Эдвард оказался затворником не в своей спальне, а на застекленной веранде с видом на окна столовой Баттиста. Изо дня в день Кейт замечала, как он, обняв колени, сидит в шезлонге и смолит подозрительно крохотные пахитоски.

С другой стороны, за сестру можно не переживать. Слабость Банни — широкоплечие спортсмены. Однако правило есть правило.

— Банни, договор не приводить кавалеров, пока ты дома одна, никто не отменял.

— Кавалеров! — вскипела сестра, округлив глаза. Она схватила с коленок блокнот и возмущенно им затрясла. — Я учу испанский!

— Да ладно?

— Помнишь, я спрашивала папу? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор. Я спросила, и папа разрешил.

— Да, но...

Кейт была уверена, что «репетиторство» точно не касалось соседского мальчишки-наркомана. Тем не менее, она придушила готовые вырваться слова (вежливость, чтоб ее!) и повернулась к Эдварду:

— Ты хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

— Да, мэм, учил его пять семестров.

Интересно, его «мэм» — издевательство или он всерьез? По-любому действует на нервы: не настолько она старая!

— Иногда я даже думаю на испанском, — продолжил он.

Банни фыркнула. Она вообще слишком часто смеялась.

— Я многому у него научилась? — хихикнула она.

Привычка сестры превращать восклицательные предложения в вопросительные всегда раздражала Кейт. В ответ она часто подкалывала Банни, притворяясь, что это действительно вопросы. Не удержавшись и на этот раз, она ровно заметила:

— Откуда мне знать, я только пришла.

— Что? — Эдвард не оценил шпильку.

— Забей? — бросила Банни.

— У меня по испанскому всегда было «отлично», — снова влез Эдвард. — Последний год, правда, похуже, но там просто из-за стресса.

— Даже если так, Банни запрещено приглашать парней, когда дома никого нет.

— И это унизительно! — воскликнула та.

— Да, непруха, — согласилась Кейт. — Продолжайте. Если что — я тут.

Когда она выходила, за спиной послышался шепот Банни:

— Un стервозо.

— Una стервоз-A, — менторским тоном поправил Эдвард.

Оба истерично захихикали.

Несмотря на ангельскую внешность, Банни вовсе не была такой милой, как считали окружающие.

Почему она вообще появилась на свет?! Первые четырнадцать лет мать не обременяла жизнь Кейт своим присутствием. Хрупкая нежная блондинка с такими же наивно-круглыми, как у Банни, глазами и пушистыми ресницами, она кочевала по разным «санаториям», как их еще называли. А потом родилась Банни.

С чего родители решили, что это хорошая идея? Продуманный план? Приступ безумной страсти? Вообще идиотизм! Во время второй беременности выяснилось, что у Тэа Баттисты слабое сердце. Роды привели к проблемам или прежние «лечения», но до первого дня рождения Банни мать уже не дотянула. Правда, в жизни Кейт мало что изменилось: с Тэа она и так почти не виделась.

Банни и вовсе не помнила мать, хотя в некоторых ее жестах Кейт чудилось что-то неуловимо знакомое: притворно-скромный наклон головы, например, или манера кусать заусенцы на указательном пальце. Она будто переняла привычки матери еще в утробе. Тетка Тельма, сестра Тэа, то и дело повторяла: «Ох, Банни, на тебя больно смотреть. Прямо копия вашей бедной мамочки!».

Кейт «копией» не называл никто. Смуглокожая, крупная, нескладная. Начни она грызть заусенцы, смотрелось бы нелепо, и никто никогда не считал ее «милой».

«Una стервоза» — вот что ей досталось.