Желчный характер
«Желчный характер», Энн Тайлер

Едва она вошла в дом, как вдруг ясно услышала чей-то мужской голос.

- Банни! – она постаралась, чтобы её голос звучал как можно строже.

- Я тут! – пропела в ответ Банни.

Кейт бросила жакет на сиденье в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на кушетке: копна светлых пушистых кудряшек, лицо – ну просто сама невинность, блузка с открытыми плечами, слишком легкая для такой погоды. А рядом с ней Минц, соседский мальчишка.

Эдвард Минц – это что-то новенькое. Он был на несколько лет старше Банни, болезненного вида, светло-русая растительность на подбородке, вся в проплешинах, будто от дерматоза. Он уже два года как окончил школу, но так и не поступил в колледж; его мать уверяла, что он болел «той самой японской болезнью». «И что это за болезнь?» - спрашивала Кейт, и миссис Минц на это отвечала: «Ну, это когда молодые люди закрываются у себя в комнате, и им ничего в жизни не надо». Вот только Эдвард просиживал целыми днями не в своей комнате, а на закрытой веранде, прямо перед окнами их столовой. Он проводил всё это время в шезлонге, обхватив руками колени, и попыхивал какими-то подозрительно маленькими сигаретами.

Ну что же, по крайней мере, их романа можно не опасаться, ведь Банни нравились парни спортивного телосложения. Однако в доме существовали свои правила, поэтому Кейт сказала:

- Банни, ты же знаешь: никаких гостей, когда ты одна дома.

- Какие гости? – недоумённо воскликнула Банни, глаза её округлились. На коленях у неё лежала тетрадь на спиральной проволоке, открытая. – Мы занимаемся испанским!

- Правда?

- Я же спрашивала у папы, ты не помнишь? Сеньора Макгилликадди говорила, что мне нужен репетитор? Я спросила у папы, и он разрешил?

- Да, но… - начала Кейт.

Да, но папа же не имел в виду соседа-марихуанщика. Но вслух Кейт этого не сказала. Это невежливо. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

- Ты так хорошо знаешь испанский, Эдвард?

- Да, мэм, я изучал его два с половиной года.

Не понятно, то ли он выпендривался, то ли всерьез назвал её «мэм». В любом случае, это чересчур, она была слишком молода для этого.

Он добавил:

- Иногда я даже думаю по-испански.

Банни тихонько хихикнула. Она хихикала по любому поводу.

- Я уже столько нового от него узнала? – Cказала она.

Другой её дурацкой привычкой было то, что она произносила утвердительные предложения как вопросительные. Чтобы позлить её, Кейт отвечала на них так, будто это действительно были вопросы. Поэтому она сказала:

- Понятия не имею, меня же тут с вами не было.

- Что? – не понял Эдвард, а Банни ему ответила:

- Не обращай на неё внимания.

- Каждый семестр я получал по испанскому пять, либо пять с минусом, - сказал Эдвард, - за исключением последнего класса, но это уже была не моя вина: мне помешали переживания личного характера.

- И всё же, - сказала Кейт, - Банни не разрешается принимать молодых людей, когда дома больше никого нет.

- Но это нечестно! – Воскликнула Банни.

- Что поделаешь, не повезло, - ответила ей Кейт, - продолжайте, я буду дома.

И вышла из комнаты. За своей спиной она услышала, как Банни шепчет:

- Ун сука.

- Ун-А сука, - поучительным тоном поправил её Эдвард.

Короткий взрыв хохота.

Банни считали милой, на самом деле характер у неё был отнюдь не такой ангельский, какой некоторые ей приписывали.

Кейт вообще не понимала, зачем она родилась.

У их мамы были светлые, с золотисто-розовым отливом волосы, глаза на выкате, прямо как у Банни, и слабое здоровье. Первые четырнадцать лет своей жизни Кейт редко её видела – она кочевала по всяким, как их называют, «зонам отдыха», это такие полу-парковки, полу-отели расположенные у дороги, где останавливаются на ночь туристы. Потом, наконец, родилась Банни. Кейт никак не могла понять, с чего её родители решили, что это была хорошая идея. А может, они об этом и не думали, может, это была минутная страсть? Но это было еще сложнее себе представить, Кейт не могла. В любом случае, то ли во время второй беременности обнаружились какие-то проблемы с сердцем, то ли проблемы начались как раз из-за этой беременности, но Теа Батиста умерла, когда Банни не было еще и года. Для Кейт это едва ли что-то изменило – она и раньше почти не видела свою мать. А Банни совсем не помнила её, хоть иногда она до жути точно повторяла её движения – например, она так же застенчиво поводила подбородком, и под ним при этом образовывалась такая же складочка. Или эта её привычка грызть ноготь на указательном пальце. Она будто изучала свою мать, пока сидела там, внутри. Тетя Тельма, сестра Теи, все время повторяла: «О, Банни, честное слово, мне хочется плакать всякий раз, как я вижу тебя. Ну, разве она не точная копия своей бедной матери!»

Кейт же наоборот, ни капельки не была похожа на маму. Смуглая, нескладная, с широкой костью, она выглядела бы смехотворно, если бы начала грызть палец. И никому в голову бы не пришло назвать её милой.

Уна сука, вот кто такая Кейт.