Не успела она войти в дом, как отчетливо услышала мужской голос.
— Банни! — позвала она самым строгим тоном, на какой была способна.
— Я здесь! — пропела Банни.
Кейт бросила куртку на кушетку в прихожей и зашла в гостиную. Банни сидела на диване — в облаке золотистых кудрей с невиннейшим выражением лица и в блузке, обнажающей плечи, мягко говоря, не по погоде. Рядом с ней сидел сын Минтцев из соседнего дома.
Интересный поворот. Эдвард Минтц — нездорового вида молодой человек — был на несколько лет старше Банни. Неравномерно распределенная по лицу растительность бежевого оттенка напоминала Кейт лишай. Он окончил среднюю школу еще в позапрошлом июне, но никак не мог уехать в колледж. Его мать объявила, что у него «японская болезнь». — «Что же это за болезнь?» — спросила Кейт. Миссис Минтц ответила, что «такая, при которой молодые люди запираются в своих спальнях и отказываются выбирать свой жизненный путь». Правда, Эдвард окапывался не в спальне, он, казалось, прирос к застекленной веранде, на которую выходили окна столовой семьи Баттиста, и целыми днями сидел в шезлонге, обхватив колени и покуривая подозрительно маленькие сигаретки.
Ну ладно, по крайней мере, романа не намечается. (Банни предпочитала футболистов). Но правила есть правила, и Кейт сказала:
— Банни, ты же знаешь, что тебе нельзя приводить гостей, когда никого нет дома.
— Гостей! — воскликнула Банни, чрезмерно округляя глаза от удивления, и указала на открытую тетрадь у себя на коленях. — У меня урок испанского!
— Неужели?
—Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора Макджилликади сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила у папы, и он сказал отлично?
— Да, но… — начала было Кейт.
Да, но, разумеется, он не имел в виду обкуренного соседского мальчишку. Этого Кейт не сказала (из дипломатических соображений). Она повернулась к Эдварду и спросила:
— Ты действительно так хорошо говоришь по-испански, Эдвард?
— Да, мадам. Он шел у меня пять семестров.
Она не поняла, было ли это «мадам» произнесено саркастически или серьезно, но покоробило так или иначе: она была не настолько старой. Он добавил:
— Иногда я даже думаю по-испански.
Тут Банни захихикала. Банни хихикала по любому поводу.
— Он уже так многому меня научил? — сказала она.
Помимо всего прочего, что раздражало в Банни, была еще привычка превращать повествовательные предложения в вопросительные. Кейт любила ее дразнить, притворяясь, что действительно воспринимает их как вопросы, и сказала:
— А я не знаю, откуда мне знать? Меня же ведь тут не было.
Эдвард переспросил:
— Что? — Банни ответила:
— Просто не обращай на нее внимания?
—У меня "Α" или "A с минусом" за все семестры, — сказал Эдвард, — кроме выпускного класса, и то не по моей вине. Я переживал тогда сильный стресс.
— И тем не менее, — сказала Кейт, — Банни не разрешено приглашать в гости парней, когда никого нет дома.
— О! Это унизительно! — застонала Банни.
— Жизнь жестока, — сообщила ей Кейт. — Продолжайте, я тут рядом, — и вышла из комнаты.
Она услышала, как Банни пробормотала ей вслед «Un bitcho».
— Una bitch-AH, — назидательно поправил Эдвард.
Послышались сдавленные смешки.
Банни и рядом не стояла с той милой девочкой, которую видели в ней окружающие.
Кейт даже до конца не понимала, откуда она вообще взялась. Их мать, хрупкая блеклая блондинка с розовато-золотистым мелированием и такими же, как у Банни, искрящимися глазами, первые четырнадцать лет жизни Кейт провела, переезжая из одного так называемого «санатория» в другой. А затем внезапно родилась Банни. Кейт не представляла себе, как ее родители могли решить, что это хорошая идея. Может быть, они и не решали, может, это был порыв безудержной страсти. Но представить такое было еще сложнее. Так или иначе, вторая беременность выявила какую-то сердечную патологию у Теи Баттисты, а может быть, и послужила ее причиной, и Тея умерла еще до того, как Банни увидела свет. Для Кейт, которая помнила мать исключительно отсутствующей, мало что изменилось. А Банни и вовсе их мать не помнила, хотя некоторые ее жесты поразительно ее напоминали, например то, как она поджимала подбородок, или ее привычка мило покусывать кончик указательного пальца. Казалось, будто она изучала их мать, находясь в матке. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила:
— Банни, я клянусь, я каждый раз плачу, когда тебя вижу. Ну не копия ли вашей несчастной матери!
Кейт, с другой стороны, ни в малейшей степени не походила на мать. Кейт была смуглой, ширококостной и неуклюжей. Она выглядела бы абсурдно, прикусывая палец, и никто никогда не называл ее милой.
Кейт была una bitcha.