Гадина

Едва ступив на порог, она ясно услышала мужской голос.
– Банни, – крикнула она так сердито, как только могла.
– Я тут, – откликнулась Банни.
В холле Кейт бросила куртку на скамейку и направилась в гостиную. Банни сидела на диване: вся в ажуре золотистых завитков, с лицом самой невинности, в лёгкой блузе, не покрывающей плеч и надетой явно не по сезону. Рядом с ней сидел соседский мальчишка Минтц.
Вот он – новый поворот. Эдвард Минтц был старше Банни на несколько лет. Вид у парня был нездоровый, а его светлая бородка, росшая клочками, напоминала Кейт лишайник. Он окончил школу позапрошлым летом, но с колледжем как-то не сложилось; по утверждению матери, его одолела «та самая японская болезнь».
– Что это за болезнь? – спросила тогда Кейт, а миссис Минтц ответила:
– Это когда молодежь запирается в спальнях, не желая взять свою жизнь в руки.
Разве только Эдвард капитально обосновался, по-видимому, не в спальне, а на застекленном крыльце, на которое выходили окна столовой Баттистов, где целые дни напролёт он просиживал на шезлонге, обхватив колени и куря подозрительно тонюсенькие сигареты.
Ну ладно: романтикой, по крайней мере, тут и не пахнет. (Не футболист, значит не типаж Банни). Но все-таки правила есть правила, и Кейт заметила:
– Банни, ты же знаешь, во время домашней работы развлечения не положены.
– Развлечения! – воскликнула Банни, округлив глаза и напустив на себя изумленный вид. Она схватила с колен раскрытый блокнот на пружинке.
– Я занимаюсь испанским!
– Серьезно?
– Я спрашивала отца, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? А я спросила отца, и он согласился?
– Да, но…,– начала Кейт.
Да, но он, конечно, никак не имел в виду, что это будет какой-то обкуренный соседский мальчишка. Впрочем, вслух Кейт этого не произнесла. (Надо же сохранять тактичность.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
– Ты так хорошо знаешь испанский, Эдвард?
– Да, мэм, корпел пять семестров, – ответил он. Она не поняла, всерьёз ли он назвал её «мэм» или решил поумничать. В любом случае, это было неприятно, не в том же она ещё возрасте. Он добавил:
– А иногда я даже думаю на испанском.
После этой фразы Банни захихикала. У неё вызывало смех всё на свете.
– Он меня уже так многому научил? – сказала она.
Ещё одна дурацкая привычка: она постоянно придавала утверждениям вопросительную интонацию. Кейт частенько её подкалывала, делая вид, будто подумала, что действительно услышала вопрос, и она ответила:
– Откуда мне знать, меня же здесь не было.
Эдвард сказал:
– Чего-чего?
Банни ответила:
– Просто не обращай внимания?
– По испанскому во всех семестрах я получал самые высокие оценки, – сказал Эдвард. – Ну не считая последнего года, но я тут не виноват. Не мог справиться со стрессом.
– И тем не менее, – заметила Кейт. – Когда дома никого нет, Банни нельзя находиться в компании лиц мужского пола.
– Ой, как стыдно! – воскликнула Банни.
– Вот незадача, – сказала ей Кейт. – Продолжайте, я буду в другой комнате.
И она вышла.
За спиной она услышала шёпот Банни:
– Ун гадюко.
– Уна гадюк-А, – назидательно поправил её Эдвард.
Они зашлись приступом хохота.
Банни и на каплю не была такой милой, какой её считали.
Кейт не вполне понимала, как её вообще земля носит. Их мать – хрупкая, сдержанная, с золотисто-розовым оттенком волос и такими же лучами ресниц, как у Банни – первые четырнадцать лет жизни Кейт занималась тем, что вселялась в так называемые «дома отдыха» и выселялась из них. А потом неожиданно родилась Банни. Кейт едва ли могла себе представить, как родители посчитали такую затею удачной. А может, они и вовсе так не посчитали, и всё это – результат бездумной страсти. Но это представить себе было ещё сложнее. Как бы то ни было, во время второй беременности выяснилось, что у Теа Баттисты порок сердца, возможно, из-за неё он и возник, и мать умерла еще до того, как Банни исполнился год. Кейт никаких перемен не ощутила, жизнь текла, как и прежде. А Банни даже не помнит мать, хотя кое-что она делает точь-в-точь, как она – например, так же чопорно вжимает подбородок или изящно покусывает кончик указательного пальца. Кажется, будто она, сидя в утробе, изучала поведение матери. Их тётя Телма, сестра Теа, поговаривала:
– Банни-Банни, честное слово, не могу смотреть на тебя без слёз. Ну разве ты не копия своей несчастной матери!
Кейт же, напротив, ни капли не походила на мать. У неё была тёмная кожа, широкая кость и неуклюжая походка. Покусывай она палец – все попадали бы со смеху, и никто в жизни не называл её милой.
Кейт – уна гадюка.