Энн Тайлер
Ехидная девушка

Едва зайдя в дом, Кейт услышала звучный мужской голос.

— Банни! — возмутилась она.

— Я здесь! — отозвалась Банни.

Кейт бросила куртку на банкетку и прошла в гостиную. Банни — золотая пена кудряшек, невинное лицо и лёгкая, не по сезону, безрукавка, — сидела на диване. Неподалёку расположился сынок Минцев, соседей.

Вот это да! Сам Эдвард Минц со своей неопрятной пегой бородкой, напоминающей лишайник! Юноша болезненного вида, постарше Банни — два июня миновали, как он окончил школу, — и не в колледже, как объяснила его мать, лишь из-за «той японской болезни». Кейт спросила: «Что за болезнь такая?» — и миссис Минц сказала: «Это когда молодняк прячется от жизни в своей комнате». Впрочем, Эдвард-то заперся не в своей комнате, а внутри застеклённой веранды, куда у семьи Баттиста выходило окно столовой, — он изо дня в день сидел там обняв колени и куря подозрительные сигаретки.

Что ж, ладно, хотя бы романтической угрозы нет (слабость Банни — атлетический тип). Но правила есть правила, и Кейт сказала:

— Банни, самостоятельность тебе дана не для развлечений.

— Развлечений? — вскрикнула Банни, изумлённо округлив глаза. Она схватила открытый блокнот, лежавший на коленях: — У меня урок испанского!

— Вот как?

— Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора Макджилликадди сказала, что мне нужен репетитор, м? Я спросила у папы, и он разрешил?

— Да, но…

Да, но он не имел в виду соседей-торчков. Кейт прикусила язык (дипломатия), повернулась к Эдварду и спросила:

— Так ты хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

— Да, мэм, учил два с половиной года, — заверил он. Кейт не поняла: с подковыркой сказано это «мэм» или нет? Так и так неприятно, ведь не настолько же она стара. Эдвард добавил:

— Порой я даже думаю на испанском.

У Банни вырвался смешок. Её смешило всё.

— Он многому научил меня? — произнесла она.

Тоже раздражающая привычка — превращать повествовательное предложение в вопрос. Кейт любила подколоть Банни, отвечая на такой вопрос со всей серьёзностью:

— Точно не знаю, меня здесь не было.

— Что? — спросил Эдвард, но Банни успокоила:

— Забей…

— У меня по испанскому было пять — пять с минусом, — сказал Эдвард. — Кроме выпускного класса, и то не по моей вине. Кое-какой стресс.

— Так, хватит. Банни не разрешены гости мужского пола, если она дома одна.

— Эй! Это унижает! — крикнула Банни.

— Смирись, — ответила Кейт, выходя из комнаты. — Продолжайте, я буду рядом.

Вслед донеслось шипение Банни:

— Un bitcho!

— Una bitcha, — поправил Эдвард менторским тоном, и они зафыркали от смеха.

Банни вовсе не была такой милашкой, какой её считали.

Кейт не понимала, почему Банни вообще родилась на свет. Их мать — хрупкая, нежная блондинка с лучистыми, как и у Банни, глазами — после рождения Кейт провела четырнадцать лет в различных, что называется, «санаториях». И тут появилась Банни. Кейт с трудом представляла, с чего вдруг родители решили, что это удачная мысль. А может, они и не решали — может, нахлынула безумная страсть. Хотя такое представить ещё труднее. Вторая беременность выявила в сердце Теа Баттисты дефект, а то и стала его причиной, и мать умерла прежде, чем Банни исполнился год. Для Кейт, привыкшей к материнскому отсутствию, мало что изменилось. А Банни даже не помнила маму, но жестами своими была до странности на неё похожа — застенчивым поворотом головы, например, или чудной привычкой покусывать кончик указательного пальца. Как будто изучала мать, находясь ещё в утробе. Тётя Тельма, сестра Теа, твердила:

— Банни, как увижу тебя — глаза на мокром месте. Ты просто копия своей мамочки!

А вот Кейт нисколько мать не напоминала: смуглая кожа, широкая кость, угловатость. Начни она грызть палец, смотрелась бы глупо. Милашкой её не звали.

Кейт была una bitcha.