Кейт открыла входную дверь - и остановилась на пороге: из гостиной отчетливо доносился мужской голос.

- Банни? – позвала Кейт суровым тоном.

- Я здесь! – раздался голосок Банни.

Кейт швырнула куртку в угол и прошла в гостиную. Банни сидела на диване – ох, это невинное личико в золотистых кудряшках, блузка приспущена, да и одежда чересчур легкая, не по сезону. А рядом пристроился соседский парень Минц из дома напротив.

Этого еще не хватало. Эдвард Минц был слегка постарше Банни - юнец нездорового вида, с лицом, покрытым пепельной порослью, напоминавшей клочья лишайника. Он закончил школу позапрошлым летом, но в колледж так и не поступил. Его мать ворчала, что всему виной «эта японская зараза». На вопрос Кейт «Что это значит?» миссис Минц коротко объяснила: «Ну это когда молодые люди с утра до вечера торчат у себя в комнате и делать ничего не желают». С той лишь разницей, что Эдвард торчал не в комнате, а на застекленной веранде, выходившей окнами на столовую Баттиста. Он целыми днями сидел в шезлонге, уткнув лицо в колени и затягиваясь подозрительно тонкими сигаретами.

Так, ладно, на амурные дела вроде бы не похоже. (Банни сохнет по стройным парням спортивного типа, этот Минц – явно не ее вариант). Но все-таки с рук ей спускать этого не стоит.

- Ты же знаешь, когда ты одна дома – никаких развлечений! - строго произнесла Кейт.

- Какие развлечения, о чем ты!? – Банни обиженно захлопала ресницами. - У меня урок испанского! – и она указала пальцем на коленки, где лежала раскрытая тетрадка.

- Испанского?

- Ну помнишь, я просила папу? Сеньора Мак-Джилликэдди сказала, что мне нужен преподаватель, и я спросила у папы, и он сказал «ну ладно»?

- Да, конечно…

Да, конечно, преподаватель, а не хмырь из соседнего дома. Вслух это Кейт, разумеется, произносить не стала. (Дипломатия.) Вместо этого она вежливо обратилась к Эдварду:

- Ты хорошо говорить по-испански?

- Да, сударыня. У меня было пять семестров испанского, - ответил тот. Что еще за «сударыня»? Он издевается или, напротив, хочет ей понравиться? Лучше бы уж вообще ничего не говорил. Можно подумать, она для него старая тетка..

- Я даже думаю иногда на испанском, - добавил Эдвард.

Банни хихикнула. Она вечно хихикала, по поводу и без повода. – Он и меня уже научил думать?

У Банни была еще одна противная привычка – превращать утвердительные высказывания в вопросительные. Кейт любила подкалывать ее, притворяясь, что в самом деле слышит вопрос.

- Откуда мне знать, научил он тебя думать или нет? Я же вас не подслушивала, верно? – ответила она.

- Что?.. - протянул Эдвард.

- Не обращай внимания? – кивнула ему Банни.

- Я в каждом семестре получал по испанскому высшие баллы, - продолжил Эдвард. – Только в последнем году съехал. Но это не по моей вине. Мне пришлось пережить стрессовую ситуацию.

- Хорошо, - подытожила Кейт. - Но тебе следует знать, что если дома больше никого нет, Банни запрещается принимать посетителей мужского пола.

- Это унизительно! – крикнула Банни.

- Кому-то везет, кому-то – не очень, - Кейт пожала плечами в ответ. – Занимайтесь. Я буду рядом.

Выходя из гостиной, Кейт услышала, как Банни шепнула ей вслед:

- Ун сучко.

- УнА сучкА – назидательно поправил ее Эдвард.

И они оба дружно прыснули.

Для всех вокруг Банни была милашкой. Знали бы они, какая она на самом деле.

Кейт часто задавалась вопросом, как Банни вообще умудрилась появиться на свет. Ее мать, тщедушная, немногословная блондинка, с мерцающим взглядом (таким же, как у Банни), была сосредоточена исключительно на себе. После рождения Кейт она 14 лет не вылезала из всевозможных центров и залов, поправляя здоровье. И вдруг, ни с того ни с сего, родила еще одного ребенка. Кейт так и не поняла, что заставило ее родителей решиться на вторые роды. Или они вообще ни на что не решались, а лишь поддались бездумному порыву страсти. Хотя вряд ли – страсти там и в помине не было. Так или иначе, вторая беременность вскрыла в организме Теи Батиста сердечную недостаточность (или же явилась ее причиной), и крошка Банни встретила свой первый день рождения, уже будучи сиротой. Для Кейт со смертью матери мало что изменилось – они и при жизни почти не проводили времени вместе. Банни свою мать вообще не помнила – но при этом удивительным образом копировала ее манеры, кокетливо покусывая кончик указательного пальца или слегка касаясь ладонью подбородка. Казалось, что она переняла у матери эти жесты еще до рождения, находясь в утробе. Тетя Тельма, сестра Теи, неизменно восклицала: «Ох, Банни, ты ведь копия своей бедной матушки! Гляжу на тебя – и ком в горле стоит!»

А вот Кейт не унаследовала от внешности матери ровным счетом ничего. Смуглая, плотно сбитая, неуклюжая – едва ли такую можно было назвать милашкой. Начни она, по примеру Банни, покусывать палец – ее бы выставили на посмешище.

Кейт была «уна сучка».