Едва переступив порог дома, Кейт услышала чужой голос — определенно, мужской.

— Банни, — строго позвала она.

— Я тут! – прокричала Банни в ответ.

Кейт бросила пиджак на скамью в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване: сама невинность в золотом облаке кудряшек. На ней была блузка с открытыми плечами, слишком легкая для этого времени года. Рядом сидел соседский мальчишка Минтц.

Вот так сюрприз. Тщедушный Эдвард Минц с блеклой клочковатой бородкой, похожей на лишайник, был на несколько лет старше Банни. Школу он закончил два года назад, но в колледж так и не поступил: по словам его матери, он страдал от загадочного «японского недуга».

— Что это за болезнь такая? – полюбопытствовала однажды Кейт. Миссис Минтц ответила:

— Это когда молодой человек запирается в своей комнате и отказывается полноценно жить дальше.

Эдвард, правда, выбрал для заточения не собственную комнату, а застекленную веранду, на которую выходили окна столовой дома Баттиста. Отсюда каждый божий день можно было наблюдать за тем, как он сидит в шезлонге, обхватив колени руками, и курит подозрительно тонкие сигареты.

Что ж, по крайней мере, в этот раз обойдется без влюбленностей: Банни нравились подтянутые мальчики. Однако правил никто не отменял, поэтому Кейт заметила:

— Банни, ты ведь знаешь, что тебе нельзя принимать гостей, когда ты одна дома.

— Принимать гостей?! — воскликнула Банни, изумленно округлив глаза, а затем приподняла раскрытый блокнот, лежавший у нее на коленях. — Вообще-то у меня урок испанского!

— Неужели?

— Я ведь спрашивала у папы, помнишь? Синьора Макгилликадди сказала, что мне нужны частные уроки? Я спросила его разрешения, и он согласился?

— Да, но… — начала было Кейт.

Да, но он точно не предполагал, что учителем будет соседский мальчишка-наркоман. Вежливость не позволила ей произнести последнюю фразу вслух. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

— Так ты хорошо знаешь испанский, Эдвард?

— Да, мэм, я учил его два с половиной года, — ответил он.

Ей почудилось, что он произнес слово «мэм» с сарказмом. Впрочем, если он говорил серьезно, хорошего тоже было мало: не настолько она его старше, чтобы слышать в свой адрес «мэм». Эдвард добавил:

— Иногда я даже думаю на испанском.

Банни хихикнула. Ее вечно что-то смешило.

— Он уже столько всего мне рассказал? — вставила она.

У Банни была дурацкая привычка заканчивать фразы с вопросительной интонацией. Кейт любила поддразнивать сестру, притворяясь, что действительно приняла ее слова за вопрос. Поэтому она ответила:

— Откуда мне знать, я ведь не сидела с вами.

— Что? — переспросил Эдвард.

— Не обращай внимания? — посоветовала Банни.

— У меня по испанскому в каждой четверти была пятерка или пятерка с минусом, — сказал Эдвард. — Кроме выпускного класса, да и то не по моей вине. Все из-за стресса.

— Прекрасно, и все же, — настаивала Кейт, — Банни запрещено приглашать в гости мальчиков, когда никого больше нет дома.

— Да это просто унизительно! — возмутилась Банни.

— Ничем не могу помочь, — отозвалась Кейт. — Продолжайте заниматься, я буду недалеко.

С этими словами она вышла из комнаты.

— Уно стерво, — услышала она за спиной шепот Банни.

— Уна стерва, — нравоучительно исправил Эдвард.

Они тихонько засмеялись.

Банни была далеко не такой милой, какой казалась всем вокруг.

Кейт до сих пор не понимала, почему ее сестра вообще появилась на свет.
Их мать, хрупкая, неприметная блондинка с тонкой кожей, такая же мечтательная, как и Банни, провела четырнадцать лет после рождения старшей дочери в постоянных разъездах по пансионатам, как было принято их называть. А потом, откуда ни возьмись, появилась Банни. Кейт не представляла, как родителям вообще пришло в голову завести второго ребенка. Может быть, она и не входила в их планы; может, она была последствием внезапно вспыхнувшей страсти. Но в это верилось меньше всего. Как бы то ни было, вторая беременность обнаружила у Теа Баттисты порок сердца, или даже стала причиной его развития, так что до первого дня рождения Банни она не дожила. Кончина матери мало что изменила в жизни Кейт, привыкшей к ее вечному отсутствию. Банни и вовсе не помнила маму, хотя некоторыми жестами была до невозможного на нее похожа — взять, к примеру, то, как она невинно поджимала губы или изящно покусывала ноготок указательного пальца. Казалось, Банни успела изучить мать, еще находясь в утробе. Тетя Тельма, мамина сестра, часто повторяла:
— Банни, милая моя, только посмотрю на тебя — и хочется разрыдаться. Ты ведь вылитая копия вашей бедной матери!

Кейт же, напротив, не унаследовала от мамы ничего. У нее была смуглая кожа и крепкая, нескладная фигура. Она выглядела бы нелепо, реши она покусывать ноготь, и никому даже в голову не приходило называть ее милой.

Кейт была уна стерва.