Прямо с порога она услышала явно мужской голос и крайне строгим тоном позвала:

- Банни!
- Я тут! – раздалось в ответ.

Бросив пиджак на скамью в прихожей, Кейт прошла в гостиную. Банни с деланно невинным личиком в обрамлении воздушных золотистых кудряшек сидела на диване в не по сезону лёгкой блузочке с открытыми плечами, а рядом с ней расположился соседский парень по фамилии Минц. Это что-то новенькое.

Эдвард Минц был на пару лет старше Банни. Его нездоровый вид дополняли белесые островки щетины ниже уголков рта, очень напоминавшие Кейт лишайник. Школу он закончил два лета назад, но в колледж так и не поехал. Миссис Минц винила «ту японскую болезнь», а когда Кейт спросила, какую именно, ответила: «Ну ту, от которой молодежь сидит сиднем у себя в комнате и ничем не занимается». Только вот из окна столовой Баттиста Эдварда чаще можно было видеть сидящим не в комнате, а в шезлонге на застеклённой веранде, с поджатыми ногами и подозрительно маленькой сигареткой в руке.

Ну хоть амурными делами тут не пахнет – Банни больше сохла по всяким футболистам. Но правило есть правило, так что промолчать Кейт не могла.

- Банни, ты прекрасно знаешь, что тебе запрещено принимать гостей одной, - сказала она.
- Гостей?! – изумлённо воскликнула Банни, хватая лежащую раскрытой на коленях тетрадь. – У нас тут урок испанского!
- Неужели?
- Мне папа разрешил, помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор, я спросила у папы и он разрешил.
- Да, но… - замялась Кейт.

Да, но он уж точно не на соседского торчка соглашался. Впрочем, из соображений такта вслух Кейт этого не сказала. Она лишь повернулась к юноше и спросила:

- Ты так хорошо владеешь испанским, Эдвард?
- Да, мэм, пять семестров учил.

Было ли это обращение издёвкой с его стороны или нет, оно раздражало – не такая уж она и старая.

- Иногда я даже думаю по-испански, - продолжил он.

Банни захихикала. Она вечно хихикала.

- Он меня уже столькому научил? – воскликнула она.

Была у неё эта дурацкая манера неуместно использовать вопросительную интонацию. Кейт нравилось в отместку реагировать так, будто восклицание и было вопросом, поэтому она ответила:

- Ну я не могу сказать, меня же с вами не было.
- Чего? – недоуменно спросил Эдвард.
- Не обращай внимания? – буркнула Банни.

- Оценки у меня были не ниже пятерки с минусом. Ну, кроме последнего года, но это не в счёт, на меня тогда столько навалилось...
- Как бы то ни было, Банни запрещено приводить мальчиков, когда никого нет дома.
- Ты меня позоришь! – взвизгнула Банни.
- Что поделать, - отрезала Кейт. – Ну учитесь, я в соседней комнате, - добавила она и вышла.

- Ун сучичо, - ругнулась Банни за её спиной.
- Уна сучичА, - назидательным тоном поправил её Эдвард.

Послышались сдавленные смешки.Банни вовсе не была такой милой, какой казалась.

Само появление Банни и по сей день оставалось для Кейт загадкой. Их мать – тихая хрупкая кукольная блондинка с длинными-длинными ресницами, какие теперь у младшей дочери, первые 14 лет жизни старшей не вылезала из так называемых «санаториев». А потом вдруг родила Банни. Кейт трудно было представить, что сподвигло родителей на этот шаг. А может это и не шаг был, а одна ночь безрассудной страсти. Хотя такое представлялось ещё труднее. Как бы то ни было, во время второй беременности у Теи Баттиста проявился - или появился – порок сердца, и она умерла ещё до первого дня рождения Банни. Жизнь Кейт это изменило мало, ведь она почти не видела мать. А Банни и вовсе её не помнила. Но манерами пугающе напоминала покойную – те же серьёзно поджатые губки и трогательная привычка покусывать кончик указательного пальца. Словно всё это было перенято ею ещё в утробе. Тётушка Тельма, сестра их матери, часто повторяла: «Ах, Банни, на тебя взглянешь, так ей-богу, сердце болит, ты просто копия бедняжки Теи!».

А вот Кейт на мать ни капельки не похожа. Смуглая, ширококостная, неуклюжая… Она бы с пальцем во рту выглядела глупо, и никому бы и в голову не пришло назвать её милой.

Кейт - уна сучича.