Едва переступив порог дома, она услышала чей-то голос, определенно мужской.

– Банни? – позвала она самым строгим тоном.

– Тут я! – откликнулась та.

Кейт бросила куртку на скамью в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на диване, на лицо – сама невинность, с воздушными золотистыми кудряшками на голове и в слишком уж легкой блузке с открытыми плечами; и рядом с ней соседский парнишка, Минц.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц – хилый юноша чуть старше Банни, с бежевой бородкой, растущей лоскутами, которая напоминала Кейт лишайник. Школу закончил два года назад, но в колледж не поступил; его мать утверждала, что он болен "этой японской болезнью". Когда Кейт спросила, что за болезнь, миссис Минц ответила – такая, при которой молодые люди запираются в своих комнатах и не хотят жить в обществе. Только Эдвард, похоже, запирался не в комнате, а в застекленной веранде напротив столовой семьи Баттиста и просиживал в шезлонге день за днем, обхватив колени и покуривая подозрительно маленькие сигаретки.

Ладно, это хотя бы не влюбленность (Банни предпочитала парней покрепче). Но правило есть правило, так что Кейт сказала:

– Банни, ты же знаешь, что тебе запрещено приводить приятелей, когда никого нет дома.

– Приятелей?! – возмутилась Банни, округлив глаза от изумления. На коленях она держала открытую записную книжку на спирали. – Я учу испанский!

– Да неужели?

– Мне папа разрешил, забыла? Сеньора МакГилликадди рекомендовала подыскать репетитора? Я спросила папу, и он согласился?

– Да, но... – начала Кейт.

Да, но он точно не соглашался на соседа-наркомана. Однако Кейт дипломатично не произнесла этого вслух. Взамен она повернулась к Эдварду и спросила:

– Ты так хорошо знаешь испанский, Эдвард?

– Да, мэм*, учил пять семестров, – ответил он. Кейт не разобрала, что это за "мэм" – насмешка или вежливость. Хотя раздражает в любом случае, она же не настолько стара. Эдвард продолжал: – Иногда я даже думаю на нем.

---- сноска ----
* здесь – обращение к женщине, чей возраст позволяет предположить, что у нее уже есть дети.
------------

Банни хихикнула. Она хихикала по поводу и без.

– Он уже многому меня научил? – сказала она.

Еще одна досадная привычка, эта манера утверждать что-то вопросительным тоном. Кейт нравилось подкалывать сестру, притворяясь непонимающей, и потому ответила:

– Откуда я знаю, меня же тут не было.

Эдвард удивился: "Не понял?", и Банни проговорила: "Забудь?"

– У меня были только пятерки или пятерки с минусом, – сказал Эдвард, – кроме последнего года, но это не в счет. У меня тогда был стресс.

– Что ж, но все же, – настаивала Кейт, – Банни нельзя приглашать к себе приятелей, пока никого нет дома.

– Это так унизительно! – негодовала Банни.

– Так тебе и надо, – сказала Кейт. – Продолжайте, я буду неподалеку.

И вышла из комнаты.

Она услышала, как Банни прошептала ей в спину: “Un bitcho”*.

---- сноска ----
* un bitcho (исп.) – жук.
------------

– Una bitch-AH*, – поправил ее Эдвард назидательным тоном.

---- сноска ----
* una bitcha (исп.) – стерва.
------------

И оба сдавленно засмеялись.

Банни была далеко не такой милашкой, как всем казалось.

Кейт никак не могла понять, почему сестра вообще появилась на свет. Пока Кейт не исполнилось четырнадцать, их мать – хрупкая, тихая блондинка в розовом, с такими же лучистыми глазами, как у Банни – то поступала, то выписывалась из разных "домов отдыха", как в семье называли психиатрические больницы. А потом внезапно родилась Банни. Кейт с трудом представляла, как родители могли решиться на такое. Возможно, они ничего не решали, и случился приступ безумной страсти. Хотя вообразить это было еще труднее. Во всяком случае, рождение второго ребенка обнаружило какой-то изъян в сердце Тиа Баттиста, или даже стало его причиной, и она умерла раньше, чем Банни исполнился год. Родители не баловали Кейт вниманием и раньше, так что смерть матери не стала слишком большой потерей. А Банни даже не помнила ее, хотя в чем-то они были удивительно схожи – небольшая ямочка на подбородке, например, и привычка мило покусывать кончик указательного пальца. Словно она запоминала их мать, пока была у нее в животе. Тетя Тельма, сестра Тиа, всегда говорила: "Ах, Банни, честное слово, плакать хочется, когда гляжу на тебя. Ты точно копия своей несчастной матери!"

Кейт же пошла совершенно не в нее. Кожа Кейт была темнее, кость более крупной, и к тому же она была неуклюжей. Она смотрелась бы нелепо, кусая палец, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была una bitcha.