Едва войдя в дом, Кейт отчётливо услышала мужской голос.

– Банни! – позвала она самым суровым тоном.

– Я здесь! – откликнулась та.

Кейт швырнула пиджак на скамью в прихожей и шагнула в гостиную. Банни сидела на диване – вся воздушные золотые кудряшки и невинное личико – в блузке с открытыми плечами, лёгкой не по сезону. А рядом с ней – отпрыск Минтцев, их сосед.

Это что-то новенькое. Эдвард Минтц был старше Банни на пару-тройку лет, имел нездоровый вид и носил клочковатые бесцветные бакенбарды до самого подбородка, больше походившие, по мнению Кейт, на лишай. Юнец закончил школу в позапрошлом июне, но в колледж так и не уехал. По словам его матери, из-за «того японского недуга».

– И что же это за недуг? – спросила её Кейт, на что миссис Минтц ответила:

– Тот, при котором молодые люди запираются в спальне и всячески сторонятся жизни.

Вот только Эдвард, похоже, скрывался не в спальне, а на застеклённой веранде, выходившей на окна столовой в доме Баттиста, и от восхода до заката, когда ни глянь, сидел на кушетке, обняв колени, и курил подозрительно короткие сигареты.

Что ж, во всяком случае, романом здесь не пахло. (Банни питала слабость с футболистам.) И всё же, правило есть правило, о чём Кейт не преминула напомнить:

– Банни, ты же знаешь, что нельзя принимать гостей, когда ты дома одна.

– Принимать гостей! – воскликнула Банни, недоумённо округляя глаза. Она подняла с колен открытый блокнот на пружине. – Я занимаюсь испанским!

– Неужели?

– Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора Макгилликади советовала мне найти репетитора? Я сказала папе, и он разрешил?

– Да, но… – начала Кейт. Да, но он вряд ли имел в виду обкуренного соседского мальчишку. Однако вслух Кейт эту мысль не закончила (из чувства такта). Вместо этого она обратилась к Эдварду: – Ты так бегло говоришь по-испански?

– Да, мэм, учил его пять семестров, – заверил он. Она не поняла, к чему он назвал её «мэм»: чтобы выпендриться или всерьёз, но Кейт это обращение не понравилось – не такая уж она старая. – Иногда я даже думаю на испанском.

От последних слов Банни захихикала. Банни надо всем хихикала.

– Он уже так много мне объяснил? – сообщила она.

Ещё одна её досадная привычка: превращать утверждения в вопросы. Кейт любила дразнить сестру, притворяясь, что ей действительно задали вопрос, поэтому ответила:

– Ну мне-то откуда знать, меня же с вами не было.

– Что? – не понял Эдвард, на что Банни бросила:

– Забей на неё?

– За каждый семестр у меня пятёрки или пять с минусом, – объяснил Эдвард, – кроме выпускного класса, но это не по моей вине. У меня тогда был очень напряжённый период.

– Тем не менее, – повторила Кейт, – Банни нельзя приглашать в гости юношей, если дома больше никого нет.

– Ну и унижение! – простонала Банни.

– Какая досада, – отозвалась Кейт. – Что ж, продолжайте. Я с соседней комнате, – и вышла.

– Ун стерво, – пробормотала у неё за спиной Банни.

– Уна стерв-А, – поправил её Эдвард назидательным тоном.

И они дружно прыснули со смеху.

Банни была вовсе не такой лапочкой, какой все её считали.

Кейт даже до конца не понимала, почему Банни вообще появилась на свет. Их мать – хрупкая, молчаливая блондинка с такими же глазами-бусинами, как у Банни, – первые четырнадцать лет жизни Кейт почти безвылазно провела в так называемых «домах отдыха». Затем неожиданно родилась Банни. Кейт с трудом представляла, как родители сочли это удачной мыслью. Может, они не «считали»? Может, она стала плодом слепой страсти? Но это представить было ещё сложнее. Так или иначе, вторая беременность выявила какой-то порок в сердце Теи Баттиста, а, возможно, послужила его причиной, и та умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. На Кейт едва ли сказалась смерть матери, и так отсутствовавшей почти всю её жизнь. А Банни маму совсем не помнила, хоть и унаследовала от неё некоторые жесты – так же целомудренно подпирала рукой подбородок, например, и имела на удивление схожую привычку изящно покусывать самый кончик указательного пальца. Она словно ещё в утробе изучила повадки матери. Их тётя Тельма, мамина сестра, всякий раз восклицала:

– Ах, Банни, мне, клянусь, глядя на тебя, плакать хочется. До чего ж ты похожа на свою бедную матушку!

Кейт же, напротив, была её полной противоположностью – смуглая, широкая в кости и неуклюжая. Начни она грызть палец, смотрелась бы совершенно нелепо, и никто никогда не называл её «лапочкой».

Кейт была уна стерва.