Не успела Кейт войти в дом, как услышала отчетливый мужской голос.

– Банни, – позвала она своим самым строгим тоном.

– Я здесь, – крикнула Банни.

Кейт бросила куртку на скамейку в коридоре и прошла в гостиную. Банни сидела на диване, вся в пене золотых кудряшек, с самым невинным выражением лица и в блузке с открытыми плечами, явно не по сезону, а рядом с ней сидел мальчишка Минцев, их сосед.

Это было что-то новое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни, чахлый молодой человек с растущей на подбородке неравномерно бежевой бородой, что напоминало Кейт лишай. Он окончил школу два года назад, но в колледж так и не попал; его мать говорила, что у него «эта японская болезнь». «Что же это за болезнь?» – как-то спросила Кейт, и миссис Минц ответила: «Та, когда молодые люди запираются у себя в спальне и отказываются от жизни». Хотя Эдвард, кажется, запирался не в спальне, а на застекленной веранде, которая выходила на окно столовой семьи Баттиста, откуда изо дня в день можно было наблюдать, как он сидит в шезлонге, обняв свои колени и покуривая подозрительно маленькие сигареты.

Ну что ж, по крайней мере, романтики здесь не предвидится. (Слабостью Банни были футболисты.) Однако, правило есть правило, поэтому Кейт сказала:

– Банни, ты ведь знаешь, ты не должна приглашать приятелей, когда дома никого нет.

– Приятелей! – вскрикнула Банни, делая круглые, изумленные глаза. Она продемонстрировала блокнот на пружине, который лежал открытым у нее на коленях. – У меня урок испанского!

– Что у тебя?

– Я спросила папу, помнишь? Сеньора МакГилликади говорила, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он согласился.

– Да, но… – начала Кейт.

Да, но он, уж конечно, не имел в виду соседского мальчишку, любителя травки. Кейт, однако, так не сказала. (Чувство такта.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

– А ты хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

– Да, мэм, я учил его пять семестров, – ответил он. Кейт не поняла, было «мэм» наглостью или он это серьезно. В любом случае, неприятно, она вовсе не такая старая. Эдвард добавил:

– Иногда я даже думаю на испанском.

Услышав это, Банни хихикнула. Банни хихикала по любому поводу.

– Он уже очень многому меня научил? – сказала она.

Другой раздражающей привычкой сестры было произносить повествовательные предложения как вопросительные. Кейт нравилось поддразнивать ее и делать вид, что она действительно принимает их за вопросы, поэтому она ответила:

– Ну мне-то откуда это знать, меня ведь здесь не было.

Эдвард спросил:

– Что?

И Банни ответила:

– Не обращай внимания?

– По испанскому у меня всегда было пять или пять с минусом, – сказал Эдвард, – кроме последнего года, но это не моя вина. У меня тогда случилось переутомление.

– Хорошо, и все же, – повторила Кейт, – Банни запрещено приглашать молодых людей, когда она одна.

– О! Это унизительно! – вскричала Банни.

– Ничего не поделаешь, – ответила Кейт. – Продолжайте, я буду поблизости. И она вышла.

Кейт слышала, как Банни пробурчала ей в спину:

– Un bitcho.

– Una bitch-AH*, – наставительно поправил Эдвард.

Они вдвоем принялись приглушенно смеяться.

На самом деле Банни была далеко не так мила, как все думали.

Кейт никогда до конца не понимала, как Банни вообще появилась. Их мать – болезненная, слабая розово-золотистая блондинка с такими же, как у Банни, лучистыми глазами – первые четырнадцать лет жизни Кейт провела в разных «домах отдыха», как их называли. Потом неожиданно родилась Банни. Кейт было трудно представить, как ее родители могли подумать, что это хорошая идея. А может, они и не думали, может, это было делом безрассудной страсти. Но вообразить такое было еще труднее. Как бы там ни было, вторая беременность выявила какой-то дефект в сердце Теи Баттисты, а может, и спровоцировала этот дефект, и она умерла, когда Банни не было и года. Для Кейт смерть матери мало чем отличалась от ее постоянного отсутствия, которое она знала всю свою жизнь. А Банни даже не помнила их матери, однако в ее манерах угадывалось непостижимое сходство с ней - то, как она застенчиво опускала подбородок, например, или ее привычка мило покусывать самый кончик указательного пальца. Как будто бы она изучала мать, находясь в утробе. Тетя Тельма, сестра Теи, постоянно твердила: «О, Банни, клянусь, у меня слезы наворачиваются, когда я тебя вижу. Ну разве ты не копия своей бедной матери!»

Кейт, напротив, нисколько не походила на мать. Она была смуглой, ширококостной и нескладной. Она бы выглядела нелепо, если бы вздумала грызть палец, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была una bitcha.

*Банни и Эдвард путают исп. bicho, bicha и англ. bitch (ж. бран. стерва).