Она едва переступила порог, когда отчетливо услышала мужской голос.

– Банни, – позвала она нарочито строгим тоном.

– Я тут! – крикнула Банни.

Бросив кофту на скамью в прихожей, Кейт вошла в гостиную. Банни сидела на диване. У нее густо вились золотистые волосы, на лице было выражение полнейшей невинности, а одета она была не по сезону – в легкую блузку с открытыми плечами; а рядом с Банни сидел Минц – парень из соседнего дома.

Это было что-то новенькое. Болезненного вида молодой человек – его звали Эдвард Минц – с редкой светло-каштановой бородкой, напоминающей лишайник, был старше Банни на несколько лет. Он окончил среднюю школу два июня назад, но так и не уехал в колледж; его мать утверждала, что у него «японская болезнь». «Что это за болезнь?» – спросила Кейт, и миссис Минц сказала: «Это болезнь, при которой молодые люди запираются в своих комнатах и отказываются вести нормальную жизнь». Правда, Эдвард скорее был привязан не к своей комнате, а к застекленной веранде – она располагалась напротив окна столовой, принадлежащей Баттистам, – где он целыми днями сидел на кушетке и, обняв колени, курил подозрительно маленькие сигареты.

Ну что ж, во всяком случае, серьезных отношений наверняка не будет. (Больше всего Банни нравились футболисты). Тем не менее правила никто не отменял, и потому Кейт сказала:

– Банни, тебе же не разрешали развлекаться с гостями, пока ты одна дома.

– Развлекаться! – воскликнула Банни, округлив глаза и сделав удивленное лицо. Она взяла раскрытую тетрадку, которая лежала у нее на коленях. – Я вообще-то испанский учу!

– Испанский учишь?

– Я спрашивала папу об этом, помнишь? Сеньора Макгилликатти сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила у папы, и он согласился?

– Да, но… – начала было Кейт.

Да, но он уж точно не имел в виду какого-то торчка, живущего по соседству. Впрочем, Кейт не стала этого говорить. (Вежливость). Она повернулась к Эдварду и спросила:

– Эдвард, разве ты хорошо знаешь испанский?

– Да, мэм, я учил испанский пять семестров, – сказал он. Кейт не могла понять, всерьез ли Эдвард употребил слово «мэм» или же он просто был выскочкой. В любом случае, ее раздражало это слово. Она была не такой уж и старой.

– Я иногда даже думаю на испанском, – добавил он.

Банни тихонько хихикнула. Она хихикала по любому поводу.

– Он уже многому научил меня? – сказала Банни.

У нее была еще одна дурацкая привычка – произносить с вопросительной интонацией повествовательные предложения. Кейт сделала вид – ей вообще нравилось подыгрывать Банни, – что услышала настоящий вопрос, поэтому сказала:

– Я не могу этого знать, ведь я не была с тобой дома.

– Что? – спросил Эдвард.

– Просто игнорировать ее? – сказала ему Банни.

– У меня в каждом семестре были пятерки или пятерки с минусом по испанскому, – сказал Эдвард, – кроме выпускного класса, и тут уж не я виноват был. Просто нагрузка была большая.

– И все же, – сказала Кейт, – Банни не разрешается приглашать гостей мужского пола, если никого больше нет дома.

– Это просто издевательство! – воскликнула Банни.

– Да, ничего не поделаешь, – сказала ей Кейт. – Занимайтесь дальше. Я буду рядом.

Выходя из гостиной, Кейт услышала за спиной тихий голос Банни:

– Un bitcho. [bicha – англицизм в пуэрто-риканском варианте испанского; происходит от слова bitch (англ. сука).]

– Una bitch-AH, – наставительным тоном поправил ее Эдвард.

Они едва слышно расхохотались.

Банни вовсе не была милой девушкой, какой ее многие считали.

Кейт всё никак не могла понять, почему Банни вообще существовала. Первые четырнадцать лет жизни Кейт их мать (она была миниатюрная, хрупкая на вид блондинка с розоватыми волосами и такими же, как у Банни, длинными ресницами) провела, разъезжая по всяким «домам отдыха», как их тогда называли. А потом вдруг на свет появилась Банни. Кейт трудно было представить, как ее родителям могла прийти в голову такая идея. Возможно, Банни не была запланированным ребенком; возможно, это была всего-навсего безрассудная страсть. Но представить такое было еще труднее. Так или иначе, после второй беременности у Тии Баттисты обнаружили какое-то заболевание сердца, а может быть, беременность и послужила причиной заболевания, и Тия умерла, когда Банни не было еще и года. Для Кейт едва ли что-то изменилось – она и раньше почти никогда не виделась с матерью. А Банни даже не помнила свою мать, однако некоторые ее движения и жесты, как ни странно, были точь-в-точь как у матери – например, она слегка задирала подбородок, а еще у нее была очаровательная привычка покусывать кончик указательного пальца. Можно было подумать, что она научилась этому у матери, пока находилась в ее утробе. Их тетя Тельма, сестра Тии, часто говорила: «Банни, клянусь, мне так грустно становится, когда я вижу тебя. Ну разве ты не копия своей несчастной матушки».

А вот Кейт, напротив, совсем не была похожа на мать. Кейт была смуглая, ширококостная и неуклюжая. Она выглядела бы нелепо, если бы кусала палец, и никто никогда не называл ее хорошенькой.

Кейт была una bitcha.