Едва переступив порог, Кейт отчетливо услышала мужской голос.
– Банни! – позвала она, как можно суровее.
– Я здесь! – пропела в ответ сестрица.
Кейт швырнула куртку на скамейку в прихожей и вошла в гостиную. Мелкие золотые кудряшки, невинное личико, чересчур легкая блузка с открытыми плечами – Банни сидела на диване, рядом с ней соседский парнишка Минц.
Вот так новость! Эдвард Минц, нездорового вида молодой человек на пару лет старше Банни, носил русую клочковатую бородку, напоминавшую Кейт лишайник. Два года назад он окончил среднюю школу, но в колледж не уехал из-за болезни, которую его мать называла Японской. «Что за болезнь такая?» – спросила однажды Кейт, а миссис Минц ответила: «Это когда молодые сидят у себя в комнате и отрешаются от жизни». Вот только Эдвард устроился не у себя комнате, а на застекленной террасе, которая выходит на гостиную Баттиста, день-деньской просиживал там в шезлонге, обхватив руками колени, и курил подозрительно тонкие сигаретки».
Одно хорошо: романом тут не пахло: Банни-то западает на футболистов. Только правило есть правило, поэтому Кейт напомнила:
– Банни, без присмотра тебе развлекаться запрещено.
– А кто развлекается?! – вскричала Банни, сделав круглые глаза, и продемонстрировала раскрытый пружинный блокнот. – У меня урок испанского!
– Неужели?
– Я же у папы спрашивала, помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила у папы, и он разрешил?
– Да, но ведь… – начала Кейт.
Но ведь он явно имел в виду не придурковатого соседского парнишку. Вслух Кейт это не сказала: куда же без дипломатии? Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
– Эдвард, ты силен в испанском?
– Да, мэм, я изучал его пять семестров, – ответвил Минц. Кейт не поняла, уважительно он говорит «мэм» или подначивает. Так или иначе, это раздражало: для мэм она была слишком молода. – Порой я даже думаю по-испански.
Банни хихикнула. Банни хихикала над всем.
– Этому он меня уже научил? – проговорила она.
Вот еще одна неприятная привычка – утверждения Банни превращала в вопросы. Кейт с удовольствием подкалывала ее, делая вид, что приняла фразу за вопрос. Вот и сейчас сказала:
– Откуда мне знать? Меня же с вами не было.
– Что такое? – вскинулся Эдвард.
– Не обращай на нее внимания, – посоветовала Банни.
– По испанскому мне каждый семестр выставляли пятерки или пятерки с минусом, – заявил Эдвард. – Кроме выпускного класса, но тут я не виноват. В тот год я стресс пережил.
– Ясно, только Банни запрещено принимать гостей мужского пола, когда дома больше никого нет, – напомнила Кейт.
– Это унизительно! – закричала Банни.
– Невезуха, – отозвалась Кейт. – Продолжайте, я буду рядом, – пообещала она и вышла из гостиной, услышав, как Банни буркнула:
– Уно стервь!
– Уна СтервА! – наставительно поправил Эдвард.
Оба захихикали.
Считавшие Банни милой крошкой сильно ошибались.
Кейт вообще не понимала, почему Банни существует. Первые четырнадцать лет жизни Кейт их мама, хрупкая, нежная, золотисто-розовая блондинка с лучистыми, как у Банни, глазами, кочевала по так называемым «домам отдыха». Потом вдруг родилась Банни. Кейт не представляла, как ее родители решились на подобный шаг. Может, это случайность, может, они потеряли голову от страсти? Нет, в такое верилось еще меньше. В любом случае, вторая беременность выявила у Теи Баттисты сердечную патологию, либо даже вызвала ее. Тея умерла, когда Банни не исполнилось и года. Для Кейт почти ничего не изменилось: она привыкла, что Теи нет рядом. Банни же мать вообще не помнила, хотя мимика и отдельные жесты были пугающе-материнскими – она так же кротко опускала подбородочек, так же изящно грызла кончик указательного пальца. Неужели Банни наблюдала за матерью из чрева? Тетя Тельма, сестра Теи, повторяла: «Ах, Банни, гляжу на тебя, и сердце разрывается! Ты копия своей бедной матери!»
Кейт, напротив, мать не напоминала совершенно. Смуглая, ширококостная, нескладная – как уж тут изящно грызть палец?! Милой крошкой Кейт в жизни не называли.
Кейт была уна стерва.