Едкая девчонка

из «Едкая девчонка», Энн Тайлер.

Привычно перешагнув через порог своего дома, она различила четкий мужской голос.

– Банни! – она позвала сурово.

– Я здесь! – пропела Банни в ответ.

Кейт сбросила куртку на стоявшую в холле скамью и прошла в гостиную. Банни сидела на кушетке – невесомая россыпь золотых кудряшек, невинная мордашка и слишком легкая, далеко не по сезону блузка, приспущенная с плеча. Рядом с ней сидел Минц, соседский парнишка.

Это было что-то новое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Это был молодой человек нездорового вида с неровной бежевой бороденкой, по мнению Кейт походившей на лишайник. Школу он закончил позапрошлым летом, но в колледж так и не уехал: заболел "той японской болезнью", как заявляла всем его мать.

– Что еще за болезнь? – как-то спросила ее Кейт.

– Это когда молодые люди запираются в своих спальнях, отказываются двигаться дальше по жизни.

Эдвард, надо сказать, заперся не в спальне, а в застекленной террасе, как раз напротив столовой дома семьи Баттиста. Из окон было отлично видно: он целыми днями сидел на шезлонге, поджав ноги и покуривая подозрительно маленькие сигареты.

Ну, ладно, по крайней мере начала любовной истории можно не опасаться (слабостью Банни были парни футбольного склада). Но все же правила есть правила.

– Банни, ты помнишь, что тебе не позволено развлекаться, когда ты одна? – заявила Кейт.

– Развлекаться! – возмутилась Банни и сделала круглые изумленные глаза. Она продемонстрировала открытый блокнот, лежавший у нее на коленях.

– У меня урок испанского!

– Серьезно?

– Я спрашивала у папы, ты помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила папу, и он ответил, что ладно?

– Да, но... – начала было Кейт. Да, но он имел в виду совсем не соседа-торчка. Этого Кейт не сказала, конечно: дипломатия. Вместо этого она повернулась к Эдварду. – Ты хорошо знаешь испанский, Эдвард?

– Да, мэм, я занимался им пять семестров, – сказал он. Она не поняла, зачем он назвал ее «мэм»: наглости ради или серьезно. Как бы там ни было, слышать такое было досадно: Кейт была отнюдь не стара. – Иногда я даже думаю на испанском.

Его ответ вызвал у Банни короткий смешок. У нее все вызывало смешки.

– Он уже многому меня научил? – сказала она.

Еще одна докучная привычка Банни: делать из повествовательных предложений вопросительные. В ответ Кейт нравилось делать вид, будто она действительно воспринимает их как вопросы.

– Откуда мне знать? – ответила она. – Меня ведь не было дома.

– Что? – открыл рот Эдвард, но Банни его перебила.

– Не обращай на нее внимания?

– За полугодия у меня всегда были пятерки и четверки – Эдвард продолжил. – Кроме выпускного класса. Но это не по моей вине: у меня тогда было трудное время.

– Хорошо, – ответила Кейт. – И все-таки мужчины не должны приходить к Банни, когда она дома одна.

– Это издевательство! – завопила Банни.

– Вот незадача… – промолвила Кейт – Но ты держись. Я буду рядом.

Она вышла.

– Ун сука! – донесся до нее шепот Банни.

– УнА сука, – поправил ее Эдвард поучительным тоном, и они принялись безудержно хихикать.

Банни была далеко не так мила, как думали о ней другие люди.

Для Кейт всегда было загадкой, почему Банни вообще существует. Их мать – хрупкая молчаливая блондинка, все время в розовом с золотом, с тем же огоньком в глазах, что и Банни – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт по разным «местам для отдыха», как их называли. А потом как-то вдруг появилась Банни. И Кейт никак не могла взять в толк, как можно было решиться на такой шаг? Впрочем, быть может, родители ни на что не решались, и это была просто бездумная страсть. Но это было еще труднее взять в толк.

Как бы там ни было, вторая беременность показала, что у матери Кейт порок сердца, а может быть даже и вызвала этот порок. Тея Баттиста умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. Кейт не заметила разницы между смертью и ставшим привычкой отсутствием. Банни вообще не помнила мать, но некоторые жесты делала в точности, как она. Например, она скромно поджимала подбородок, имела привычку изящно покусывать кончик указательного пальца. Как будто она научилась этому еще в утробе.

– О, Банни, – не уставала повторять тетя Тельма, сестра Теи, – Клянусь, я не могу смотреть на тебя без слез. Ты так похожа на свою бедную мать!

Кейт, с другой стороны, почти ничего не переняла от матери. Она была смуглой, широкой в кости, неуклюжей. Начни она грызть палец, это бы выглядело абсурдно. Никто никогда не считал ее милой.

Кейт была «уна сука».