Едва она вошла за порог, как до нее донесся явно различимый мужской голос.

- Банни! – окликнула она, как можно строже.

- Я тут! – прощебетала Банни.

Кейт швырнула куртку в прихожей и направилась в комнату. Банни с невинным личиком сидела на диване. Золотые кудряшки легкомысленно обрамляли лицо, а одета она была в блузку с открытыми плечами, слишком легкую для этого времени года. Рядом с ней сидел соседский сынок.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минтц, всего на несколько лет старше Банни, был тщедушным юношей со светлой клочковатой щетиной, которая казалась Кейт похожей на лишайник. Несколько лет назад он окончил школу, но так и не поступил в колледж. По словам его матери, у него была «та самая японская болезнь». Когда Кейт уточнила, что именно это была за болезнь, то миссис Минтц ответила: «Та, при которой молодые люди закрываются в своих комнатах и больше не хотят жить нормальной жизнью». Да вот только Эдвард не ограничился одной спальней и оккупировал застекленную веранду, на которую выходили кухонные окна семьи Баттиста. Там-то его и можно было застать, целыми днями сидящим на шезлонге, обхватив колени, и курящим подозрительно тонкие сигареты.

Хоть романтикой здесь и не пахло (слабостью Банни были спортсмены), но, правило есть правило, и Кейт сказала:

- Банни, ты же знаешь, что тебе нельзя развлекаться, когда ты остаешься дома одна.

- Развлекаться! – удивленно воскликнула она, округлив глаза. На коленях у нее лежала открытая тетрадь на спирали. – У меня урок испанского!

- Неужели?

- Я же спрашивала у папы… Помнишь, Сеньора МакГилликади сказала, что мне нужен репетитор, я передала папе и он согласился?

- Да, но… – начала было Кейт.

Да, но он явно не имел ввиду, что репетитором будет какой-то соседский парнишка-укурок. Кейт этого, впрочем, не сказала (дипломатия). Она просто повернулась к Эдварду и спросила:
- Значит, болтаешь по-испански?

- Да, мэ-эм, учил его пять семестров, - ответил тот. Было ли это его «мэ-эм» дерзким или сказанным из вежливости она не знала. Но прозвучало неприятно– не такая уж она и взрослая.

- Иногда я даже думаю на испанском, - добавил он.

Банни прыснула. Ее легко рассмешить.

- Он научил меня многому?

Вот еще одна ее раздражающая привычка – превращать утвердительные предложения в вопросы. Кейт любила подкалывать ее, прикидываясь, что она действительно думает, что это вопрос, поэтому она ответила:

- Откуда же мне знать? Меня здесь с вами не было.

- Что? – спросил Эдвард, на что Банни посоветовала:

- Просто игнорируй ее?

- В каждом семестре я получал пять или пять с минусом, - сказал Эдвард – кроме последнего класса, но не моя вина. Я тогда очень нервничал.

- Ну, тем не менее, - сказала Кейт – Банни нельзя приглашать молодых людей, когда она одна дома.

- О-о, как унизительно, - простонала Банни.

- Ничего не поделаешь, - сказала Кейт – Продолжайте, я буду поблизости.

И вышла из комнаты.

Она услышала, как за ее спиной Банни пробормотала: - Уно сволочино.

- Уна сволочина – назидательно поправил ее Эдвард и оба подавили смешок.

На самом деле Банни была не такой милой, как все думали.

Кейт так и не поняла, как Банни вообще появилась на свет. Их мать была хрупкой, бледной блондинкой, с такими же огромными глазами, как у Банни. Первые четырнадцать лет жизни Кейт провела в бесконечных переездах по так называемым «домам отдыха». А потом, как-то неожиданно родилась Банни. Кейт не могла понять, почему родители решили, что это будет хорошей идей. А может быть, вовсе и не решали. Может быть это был плод спонтанного порыва страсти, что, сказать по правде, звучало еще маловероятнее. Но как бы то ни было, врачи обнаружили у Теа Баттиста дефект сердца, или его причиной послужила вторая беременность, и мама скончалась еще до того, как Банни исполнился годик. Кейт особо не заметила разницы – матери почти никогда не было рядом, а Банни совсем ее не помнила. Хотя порой Банни была до ужаса похожа на маму: тот же изящный изгиб подбородка, или, например, ее привычка покусывать ноготки. Как будто она изучала мамины привычки из утробы. Тетя Тельма, сестра Теа, каждый раз восклицала:

- Банни, клянусь, смотря на тебя мне хочется плакать. Ты просто вылитая мама!

А вот Кейт наоборот, полной противоположностью мамы – темная кожа, широкая кость, да и вдобавок, неуклюжая. Вот она бы выглядела нелепо, засовывая палец в рот. И никто никогда в жизни не называл ее милой.

Кейт была уна сволочина.