Едва переступив порог дома, она услышала голос – явно мужской.

- Банни, - позвала она строгим тоном.

- Здесь я, - отозвалась Банни.

Кейт бросила пиджак на кушетку и прошла в гостиную. Банни сидела на диване, и весь её образ, от ангельски невинного личика, обрамлённого пышными золотистыми кудрями, до блузки без плеч, казался слишком легкомысленным; рядом с ней сидел Минц, соседский парень.

Дело принимало новый оборот. Эдвард Минц, юноша с бледной кожей и светлым пушком на подбородке, напомнившим Кейт лишай, был на несколько лет старше Банни. Он окончил школу два года назад, но провалился при поступлении в колледж. «Всё эта японская болезнь», твердила его мать. «Что за болезнь?», спрашивала Кейт, на что миссис Минц отвечала: «Такая, когда юноши затворяются в своих спальнях, не желая идти по жизни дальше». Правда, Эдвард спальней не ограничивался, зато его можно было видеть на остеклённом крыльце, выходящем на окно дома Кейт, где он день деньской сидел на кушетке, обхватив колени и потягивая подозрительно маленькие сигаретки.

Что ж, не всё так плохо: по крайней мере, роман им не грозит (футболисты – вот слабость Банни). Однако правила есть правила, и Кейт сказала:

- Банни, ты знаешь, что не должна развлекаться, когда остаёшься дома одна.

- Развлекаться! – воскликнула Банни, с непонимающим видом округлив глаза. Она подняла тетрадь в спиральном переплёте, лежавшую открытой у неё на коленях. – У меня урок испанского!

- Неужели?

- Я просила папу, помнишь? Сеньора МакГилликадди говорила, что мне нужен репетитор? Я сказала папе, и он согласился?

- Да, но…, - начала Кейт.

Но он явно не имел в виду какого-то соседского обкурыша. Хотя вслух Кейт этого не сказала, - дипломатия. Вместо этого она повернулась к юноше:

- Эдвард, ты свободно владеешь испанским?

- Да, мэм, я окончил пять семестров, - ответил он. Кейт не поняла, было ли слово «мэм» произнесено с издевкой или всерьёз, но в любом случае оно ей не понравилось; не так уж она и стара. – Иногда я даже думаю по-испански, - добавил молодой человек.

Его слова вызвали у Банни смешок. Банни вообще хихикала над всем подряд.

- Он уже многому меня научил? - сказала она.

Другой её раздражающей манерой было превращать повествовательные предложения в вопросительные. Кейт любила поддразнивать сестру, делая вид, будто и впрямь слышит вопрос, поэтому ответила:

- Понятия не имею, да и откуда мне знать, я с вами дома не была.

- Что? – спросил Эдвард.

- Не обращай внимания? – ответила Банни.

- Каждый семестр я оканчивал на пять или пять с минусом, - сказал Эдвард, - кроме выпускного года, но то была не моя вина – личные неурядицы.

- Хорошо, и всё-таки, - сказала Кейт, - Банни запрещено приводить в дом мужчин, когда она одна.

- Какое унижение! – возмутилась Банни.

- Что поделаешь, - ответила Кейт. – Продолжайте, я буду рядом.

С этими словами она вышла из комнаты. Сзади донеслось бормотание Банни:

- Un bitcho.

- Una bitch-A*, - поучительным тоном поправил её Эдвард.

Оба зашлись в порыве сдавленного хихиканья.

Банни была вовсе не такой милой, как всем казалось.

Кейт никак не могла взять в толк, зачем Банни появилась на свет. Первые четырнадцать лет своей жизни Кейт провела с матерью - хрупкой, невзрачной блондинкой с розовыми прядями и такими же как у Банни глазами с пушистыми ресницами, - то и дело переезжая из одного «дома отдыха», как они их называли, в другой. А затем вдруг родилась Банни. Кейт не представляла, как её родители могли счесть это хорошей идеей. Хотя, возможно, они так не считали; возможно, то был безрассудный порыв страсти. Но вообразить это было ещё сложнее. Как бы то ни было, вторая беременность выявила у Теи Баттисты порок сердца, а может и спровоцировала его, и мать умерла, когда Банни не исполнилось и года. Нельзя сказать, что в душе Кейт поселилась пустота – она и так ощущала её всю свою жизнь. А Банни и вовсе не помнила мать, хотя некоторые её жесты были до боли знакомыми – например, то, как Банни застенчиво прижимала подбородок, или её привычка грациозно покусывать кончик указательного пальца. Создавалось впечатление, будто она изучила все привычки матери, ещё находясь у неё в утробе. Мамина сестра, тётя Тельма, всё время твердила: «Ох, Банни, слёзы наворачиваются, глядя на тебя. Знала бы ты, как похожа на свою бедную мать!»

Зато Кейт на мать не походила нисколько. Кейт была крупной, неуклюжей, со смуглой кожей. Как нелепо бы она смотрелась, вздумайся ей грызть кончик пальца, и милой её никто никогда не называл.

Да, Кейт была una bitcha.


- - -
* Una bitcha – стерва (исп.)